Около двух с половиной метров в ширину, под два метра в высоту и чуть более трех метров в глубину — это место мало походило на пещеру. Скорее оно напоминало глубокую вымоину, выточенную в толще отвесной скалы свирепыми ветрами и временем. Каменное дно топорщилось неровными буграми, а кое-где из пола даже торчали острые сталагмиты высотой в тридцать сантиметров.
Мэн Юаньхоу бережно опустил Сяоцю на камни и бегло окинул взглядом их новое пристанище:
— Недурно. Похоже, ты первый, кто поселился здесь.
— Вы сможете навещать меня? Или я сам смогу подняться к вам? — спросил Сяоцю у наставника, заметив, что тот уже собирается уходить.
— Тем, кто отбывает покаяние, не дозволено своевольничать и ходить по соседям, — негромко ответил Мэн Юаньхоу. — Впрочем, я обосновался не так уж далеко: триста метров прямо вверх, через шестьдесят три грота отсюда — вот и мое новое пристанище.
Вспомнив о чем-то, он протянул правую руку, прижал ладонь к относительно гладкому участку скалы, слегка надавил и отнял руку:
— В затворе есть и своя отрада — здесь царит совершенный покой, благодатный для преодоления бедствий. Я оставил тебе наставление по сосредоточению сердца — быть может, оно сослужит службу. Однако рядом не будет наставников, готовых прийти на выручку, и уповать придется лишь на собственные силы. Если сумеешь, постарайся как можно дольше оттягивать миг встречи с бедствием. На пике Взращивания Духа ты был бы в куда большей безопасности.
— Слушаюсь, — отозвался Сяоцю, чувствуя, как сжимается сердце от горечи расставания.
Судьба людей, которых он почитал всей душой, неизменно складывалась трагично: Ли Юэчи наложил на себя руки, спасаясь от прорастания семени скверны, а Мэн Юаньхоу был обречен на вековое затворничество из-за чужих злодеяний.
— Я даже не знаю, как отблагодарить вас…
— Тогда и не благодари меня. Достаточно помнить, что я — наставник, передавший тебе искусство противостояния небесам. Пламя дао неугасимо. Увидимся через сотню лет.
— Пламя дао неугасимо, — эхом отозвался Сяоцю, но последние слова застряли у него в горле. Срок в сотню лет казался непостижимо, чудовищно долгим.
Мэн Юаньхоу взмыл в воздух, устремляясь к своей пещере покаяния. Сяоцю остался стоять у самого края проема и задрал голову: отвесный утес уходил в заоблачную высь, не имея конца, и фигура наставника мгновенно растворилась в ночном мраке. Мальчик глянул вниз — там разверзалась бездонная тьма; вгляделся вдаль — сквозь ночной туман нескончаемые горные хребты, словно исполинский змей, уползали за самый край горизонта.
Сяоцю не ведал, где именно очутился. Знал лишь, что это была отвесная, совершенно голая скальная стена, на которой не росло ни единой сорной травинки. Вся ее громада пестрела бесчисленными пещерами и расщелинами. Где-то среди них отбывал свое пятилетнее покаяние и Шэнь Гэн.
Он так и простоял у входа до самого рассвета, пока горизонт не занялся бледным светом. Клубящийся туман рассеялся, обнажая четкие очертания горных пиков. Один из них, прямой и острый, словно вонзенный в небо клинок, смутно напоминал пик Патриарха. Что же до пика Взращивания Духа, то Сяоцю там никогда не бывал и понятия не имел, как тот выглядит. Прикрыв глаза, он вообразил место, похожее на подворье пика Патриарха, и негромко пробормотал:
— Проснуться, одеться, умыться… Потом, должно быть, отработка ударов, завтрак, сбор, строй, поклон патриарху-основателю…
На этом его представления иссякли: об обряде посвящения в ученики он знал слишком мало.
Распахнув глаза, Сяоцю заметил летящую прямо на него птицу. Она приближалась стремительно, даже не думая сворачивать, и замерла в воздухе лишь в самый последний миг, едва не врезавшись в лицо. Это оказалась вовсе не птица, а деревянное блюдо с горкой вареного риса — без палочек и без всяких приправ.
Лишь в этот миг Сяоцю ощутил, насколько он голоден. С того злополучного поединка миновало добрых полсуток, а у него во рту и макового зернышка не было. Подержав поднос в руках, он отбросил церемонии и принялся жадно заталкивать рис в рот прямо горстями, а затем и вовсе вылизал блюдо до блеска. Покрытому черным лаком подносу подобная бесцеремонность пришлась не по нраву: вырвавшись из рук Сяоцю, он, покачиваясь на лету, поспешно унесся прочь.
Горсти риса было ничтожно мало, но Сяоцю тешил себя надеждой, что полуденная или вечерняя трапеза окажется сытнее. Лишь когда скалы вновь окутал сумрак, он осознал суровую правду: еду здесь приносят только раз в день.
Весь световой день Сяоцю посвятил одной тяжелой работе — сбивал острые каменные наросты, чтобы расчистить себе ровное место для сна. Чем сильнее донимал голод, с тем большим ожесточением он трудился. Голыми руками круша неподатливые камни и выбрасывая обломки наружу, в пропасть, он доводил себя до полного изнеможения, стремясь заглушить и сосущую пустоту в желудке, и тревожные думы.
Каменное ложе все равно вышло жестким и безжалостно врезалось в бока. Сяоцю, не раздеваясь, упал на камни и провалился в сон в то же мгновение, едва сомкнулись веки.
Так в мертвом, безмолвном уединении пещеры протекли три однообразных дня. Раз в сутки — скудная порция риса, а в остальное время — либо отработка ударов, либо расчистка пола. Он не раз подходил к месту, где Мэн Юаньхоу оставил след ладони: на камне виднелся лишь бледный отпечаток — ни единого иероглифа, ни одного тайного знака. Сяоцю понимал: час его испытания еще не настал, а пока в сердце нет сомнений и смятения, скала не явит ответа.
На исходе четвертого дня, когда Сяоцю сидел у края проема, скрестив ноги и глядя на темнеющие горы, к нему пожаловал гость.
Незваный визитер плавно поднимался из бездны. Когда его фигура показалась целиком, Сяоцю увидел, что юноша парит, стоя на изумрудно-зеленом руи из нефрита — длиной около метра и едва ли в ладонь шириной. Места на артефакте с трудом хватало для двух ступней, однако гость держался на нем на диво уверенно и незыблемо.
Это был Шэнь Цзи.
На нем красовалось свободное синее даосское одеяние, волосы были уложены в высокий узел и заколоты деревянной шпилькой — вылитый юный даос с древней гравюры.
Некоторое время они молча мерили друг друга взглядами. Затем Сяоцю усмехнулся:
— Дай угадаю: сюда тебя подняла матушка?
Сяоцю мало смыслил в духовных артефактах, но сомневался, что взрослые даосы-мужчины станут летать на нефритовых руи.
— Я пришел взглянуть, как ты здесь прозябаешь, — Шэнь Цзи окинул взглядом пещеру за спиной соперника, оставив догадку без ответа.
— Не жалуюсь. Живу один — куда просторнее, чем в общей комнате, где нас ютилось четверо. Одно лишь не дает покоя, лишает сна и аппетита: уж очень хочется знать, не под моей ли пещерой поселили твоего братца?
— Что, все еще мечтаешь поквитаться с ним? — Шэнь Цзи чуть приподнял бровь. — То, что тебе удалось свалить его в покоях, было чистой случайностью. Сам по себе ты и одного его пальца не стоишь, даже если доползешь до его пещеры.
— Драться с Шэнь Гэном я больше не собираюсь, — Сяоцю покачал головой. — Мне лишь любопытно: когда я справляю нужду у края обрыва, ветер не задувает ли все прямо в его пещеру?
Лицо Шэнь Цзи перекосило. Утонченный отпрыск благородного даосского рода с малых лет рос среди небожителей, вкушавших лишь чистую росу и горный ветер. Для него даже иносказательные упоминания о нечистотах казались верхом вульгарности, а столь неприкрытая грубость и вовсе прозвучала неслыханным оскорблением.
— Матушка велела мне твердо запомнить лицо врага, — процедил он ледяным тоном. — Я взглянул на тебя — этого довольно. Встретимся на пике Взращивания Духа.
— Договорились. Знаешь, а ведь вы с братом похожи как две капли воды. Особенно глазами.
— Хм.
— Тем слаще мне будет бить твою спесивую физиономию.
На губах Шэнь Цзи промелькнула презрительная усмешка:
— Еще матушка говорила, что враг — лучшая опора на пути совершенствования. Надеюсь, за этот месяц ты приложишь достаточно усердия и не отстанешь от меня слишком сильно.
Сяоцю пристально посмотрел на него и с легкой жалостью покачал головой:
— Твоя матушка, видать, без памяти любила старшего сына. Раз снизошла до этих наставлений лишь после того, как его упекли в заточение.
Шэнь Цзи не сумел совладать с нахлынувшим гневом. Презрительно фыркнув, он развернул нефритовый артефакт и устремился вниз, оставив за собой мерцающий след изумрудного света.
Сяоцю, пребывая в превосходном расположении духа, принял стойку, намереваясь вновь прогнать комплекс кулака закалки костей, как вдруг прямо у самого уха отчетливо раздался голос Шэнь Цзи:
«Я одолею тебя, Му Синцю! Изобью так, что ты и ответить не сможешь! Я заставлю матушку гордиться мной, докажу ей, что ни в чем не уступаю брату, что я во сто крат сильнее!..»
Всегда державшийся с холодной надменностью Шэнь Цзи вдруг заговорил столь по-детски обиженно — Сяоцю стало смешно. Он обернулся к выходу из пещеры, собираясь едко съязвить в ответ, но снаружи никого не было. Он высунулся в проем: внизу клубилось лишь бескрайнее море седого тумана.
Сяоцю опешил. И в то же мгновение в уши хлынул необозримый поток чужих, неведомых звуков: смутный ропот далеких голосов, сокрушительный гул горного ветра, бьющегося о скалы, шелест последних сухих листьев на каком-то безымянном древе в бескрайней дали, тонкое шипение тумана, жадно вбирающего влагу… Звуки нарастали, становились все отчетливее, оглушительнее, сплетаясь в невыносимый хаос.
Отступив в глубь пещеры, Сяоцю понял: пришло громовое бедствие. Такое невозможно удержать или отсрочить — оно накатывает внезапно. Оставшись без присмотра наставника, встречать его придется в одиночку.
Метнувшись к стене, в угасающих лучах заката он впился взглядом в след ладони Мэн Юаньхоу. Как он и ожидал, на камне начали проступать светящиеся строки:
«Сердце — владыка врат чувств; проходя бедствие, храни сердце свое: приходящее придет само, уходящее уйдет само, не кажи слабости, не принуждай насильно».
«Пустые, туманные слова», — мелькнуло в мыслях. Не будь у него безграничного почтения к Мэн Юаньхоу, оглушенный нарастающим грохотом Сяоцю не стал бы и дальше вглядываться в камень. Но письмена на скале вновь дрогнули и сменились новыми — на сей раз это было предельно четкое указание по ведению духовного дыхания.
Сяоцю немедля последовал ему. Скрестив ноги, он опустился на камни, прижал правую ладонь к груди напротив сердца, а левой зажал левую ноздрю, начав медленно тянуть дыхание через правую. С каждым завершенным выдохом он, не размыкая губ, слегка щелкал зубами. Семь вдохов и выдохов спустя руки менялись местами — круг смыкался вновь и вновь. Это было искусством охранения сердца.
Оно не могло преградить путь звукам внешнего мира или ослабить их мощь, и боль в ушах Сяоцю становилась нестерпимой. Истинное громовое бедствие обрушилось на него во всей силе: теперь даже шорох сорванного морозным ветром сухого листа взрывался в его голове подобно небесному грому. Грохот нарастал, не утихая ни на мгновение.
«Я выдержу», — едва успел подумать Сяоцю, как среди сплошного гула выделился отчетливый звук.
Это был голос ребенка, полный слепой ненависти. Он бормотал сам с собой, то и дело выплевывая имя «Му Синцю»:
«…Я докажу, что в тебе сидит семя скверны! Вся ваша шайка поражена скверной!.. Паншань задолжал мне извинения!.. Мастер, за что ты покрываешь этих выскочек? Неужто и сам поддался демоническому наваждению?! Открой глаза!.. А-а-а, мои глаза! Му Синцю, я вырву твои глаза!..»
То был Шэнь Гэн, запертый в одной из соседних пещер. Ярость обожгла разум Сяоцю, он уже открыл рот, чтобы разразиться ответной бранью, как вдруг в грохот вплелся другой голос:
«Голос врага смущает дух. Неужто не сдюжишь столь простой морок?»
Отрезвляющий окрик Мэн Юаньхоу заставил мальчика вздрогнуть. Он тут же подавил гнев и вновь сосредоточился на дыхании, храня сердце.
Проклятия Шэнь Гэна с неохотой растворились в общем гуле. Спустя неведомое время возникли новые голоса — спорили мастер горы Паншань и глава ветви тайных искусств. Один настаивал на дальнейшем наблюдении за подростками из поселка Елинь, другой требовал не растить тигра себе на погибель. Сам Цзо Люин говорить не мог, и за него небывало резким тоном вещала некая женщина.
«Голос иллюзий колеблет помыслы», — предостережение Мэн Юаньхоу тонкой нитью просочилось в сознание Сяоцю.
Мальчик вновь опомнился: слова Шэнь Гэна еще могли оказаться настоящими, но мастер и Цзо Люин — великие даосы непостижимой духовной силы, их тайные беседы ни за что не донеслись бы до ушей смертного.
Минуло еще время, и до слуха донеслись звуки, которых не могло быть вовсе: беззаботно переговаривались Эрлян Шэнь Сювэй и Туцзы Му Сунсюань. Они шутили, сыпали насмешками и со смехом боролись — будто все еще были живы и бегали по улицам поселка Елинь.
Сяоцю понимал, что это морок, но неизбывная тоска и скорбь сдавили горло с силой, во сто крат превосходившей ярость от речей Шэнь Гэна.
«Голос усопших ранит сердце скорбью», — среди непрекращающегося грохота вздох наставника прозвучал тише шелеста трав.
Сяоцю выстоял. Когда же вслед за друзьями разом грянули голоса отца, младшего брата и всех соседей по поселку, ему хватило одного лишь твердого движения мысли, чтобы отсечь их и развеять наваждение без следа.
Он открыл глаза. У входа в пещеру лежали три рисовых колобка. Прошло ровно три дня. Громовое бедствие миновало.
Сяоцю взглянул наружу: в горы нежданно пришел первый в этом году снегопад.
Снежинки на горе Паншань были удивительными — огромные, размером с чайное блюдце. Сяоцю с изумлением заметил, что их тончайшие ледяные узоры прекраснее любых цветов; прежде он никогда не обращал на это внимания. Более того, он явственно ощутил их запах — тонкий, свежий, напоминающий аромат первых капель дождя после затяжной засухи. В следующее мгновение в горле зародился странный зуд: не от голода — наружу рвался неудержимый, клокочущий крик.
Сяоцю повернул голову к отпечатку руки Мэн Юаньхоу. На камне ярко мерцали строки, казавшиеся сейчас огромными, словно выбитыми в скале:
«Взор подобен факелу, озаряет мельчайшее — сие есть огненное бедствие.
Обоняние подобно торному пути, без преград и задержек — сие есть ветряное бедствие.
Глас подобен вечевому колоколу, сотрясает дали — сие есть горное бедствие».
Едва оправившись от громового бедствия, Сяоцю должен был одновременно встретить три бедствия остальных врат чувств. Он твердо помнил: подобное случается крайне редко и сулит смертельную опасность.
И в этот миг перед его внутренним взором вновь сверкнул тот холодный изумрудный след от нефритового руи, на котором три дня назад улетал Шэнь Цзи.