— Ли Юэчи был заклинателем пяти стихий, достойным глубочайшего уважения, — произнес даос после того как предрек юношам неминуемую гибель.
Оторвав взор от далекого горизонта, он перевел его на Сяоцю и сразу прочел все обуревавшие того сомнения:
— Внутренний дань Ли Юэчи был при тебе. Он-то мне обо всем и поведал.
Даос поднял правую руку: двумя пальцами он бережно удерживал крошечную бледно-желтую сферу.
Сяоцю машинально коснулся груди и лишь теперь осознал, что больше не ощущает вращения внутреннего даня. То, что семя скверны тщетно пыталось вырвать всеми силами, незнакомый даос извлек играючи, единым неуловимым движением.
Подростки внимали в благоговейной тишине. Хоть из его уст и прозвучало страшное слово «смерть», от даоса не исходило ни капли злой угрозы. Да, он казался строгим, но, как и у господина Циня, отца Фанфан, эта строгость была лишена жестокости — так суровые наставники вразумляют нерадивых учеников, чтобы призвать их к порядку, а не посеять в сердцах слепой ужас.
Взгляд даоса вновь скользнул вдаль и замер на старом пне во дворе бабушки Фэн. Казалось, он держал ответ перед невидимым собеседником, оставшимся в далеких краях, объясняя, почему вынужден поступить именно так.
Из его неторопливой, размеренной речи перед ребятами во всем величии предстал образ погибшего заклинателя.
Ли Юэчи обрел корень дао еще десятилетним отроком и был принят на гору Паншань для постижения таинств совершенствования. Обликом он походил на тридцатилетнего мужа, хотя в действительности прожил на свете шестьдесят семь зим. Долг заклинателя пяти стихий велел ему скитаться по свету, истребляя демонов и нечисть, и за долгие годы странствий он повидал бесчисленное множество диковинных и жутких вещей.
— Он понимал всю чудовищность семени скверны куда лучше большинства живущих, — продолжал даос низким, торжественным голосом, совершенно не заботясь о том, способны ли смертные дети постичь смысл его слов. — Да и воля его была тверже булата. Семя скверны в теле змеиного демона не нанесло Ли Юэчи смертельного вреда тотчас, но он знал: скверну невозможно искоренить до конца. Малейшая слепая надежда лишь позволит ей пустить глубокие корни. Он предпочел довериться горстке детей и отдать внутренний дань, нежели рискнуть и принести эту заразу на гору Паншань.
Даос на мгновение умолк, потупив взор, словно отдавая последнюю дань памяти павшему соратнику по дао. Затем он твердо поднял голову:
— Ли Юэчи оборвал жизнь, — произнес даос, и голос его звучал веско и скорбно. — Он всю жизнь сражался со скверной и до последнего вздоха не покорился ей. Он — истинная гордость ортодоксии горы Паншань.
Ночной порыв ветра донес со стороны уродливой туши демона волну удушливого смрада тлена и крови. Подростки в смятении сжались в тесную кучку, ища поддержки и опоры друг в друге.
Сяоцю шагнул вперед и звонко спросил:
— Ты хочешь, чтобы мы тоже убили себя?
Даос не удостоил его ответа. Неспешной поступью он пересек тракт, толкнул плетеную калитку и ступил во двор бабушки Фэн. Замерев перед старым пнем, он пристально вгляделся в него. Внезапно на верхушке мертвого дерева проступил огарок крошечной свечи. Пламя теплилось мутным, желтоватым светом, совсем неярким, однако озаряло все вокруг на непостижимую ширь. Оставшиеся на дороге подростки, словно ночные мотыльки, неудержимо потянулись к этому сиянию и несмело вошли следом во двор.
Из глубины пня донесся глухой старческий голос женщины:
— К чему объяснять земным зверям, каково это — парить в небесах? Они лишь смертные, и удел их — дела земные. Не стоит требовать от них невозможного: то, что под силу заклинателю пяти стихий, неподвластно простым людям, и в том нет их вины.
— Бабушка Фэн! — шепотом воскликнула Фанфан, узнав ее голос. Хоть по двум схожим масляным лампам девочка давно догадалась, что старуха непроста, слышать ее речь из мертвого дерева было жутко. Вздрогнув от испуга, она прижалась плечом к Сяоцю.
Остальные ребята остолбенели от изумления, во все глаза разглядывая пень, не в силах постичь, как внутри дерева может прятаться живой человек.
Голос бабушки Фэн продолжал звучать:
— Раз уж сам владыка скверны снизошел в этот мир собственной персоной, за этим кроется великий замысел, и он не стал бы попусту растрачивать свои темные силы. Возможности этих детей ничтожно малы, владыка не станет тратить на них семена скверны.
Даос холодно окинул взглядом стоявших за спиной подростков:
— Они услышали мой голос, донесшийся из немыслимой дали.
Его взор чуть задержался на Сяоцю и Фанфан: именно эта пара различила его зов первой, проявив необычайную чуткость.
— Тогда в них еще тлело семя скверны. А что же теперь?
Даос промолчал. В тот же миг свеча на пне вспыхнула мощной световой волной. Словно рябь по воде, сияние стремительно разошлось во все стороны. Не успели подростки опомниться, как свет пронзил их тела насквозь и растаял во тьме лишь в нескольких десятках метров от дома.
— Божественная свеча «Ночное озарение», — донесся из пня старческий голос бабушки Фэн; где бы она сейчас ни находилась, происходящее во дворе было открыто ее внутреннему взору. — Она никогда не лжет. Семя скверны не оставило в телах этих детей ни следа. Но даже если случилось непредвиденное и порча коснулась их душ, с их ничтожными силами они едва ли способны причинить хоть какой-то вред.
Даос хранил безмолвие. Бабушка Фэн тоже умолкла: она знала, что этого человека невозможно переубедить словами, он привык взвешивать все сам.
Далян робко подобрался к Сяоцю и едва слышно прошептал:
— Брат Сяоцю, я домой хочу...
Сяоцю и сам всем сердцем желал убраться отсюда. Речи даоса и бабушки Фэн казались туманными, словно скрытыми пеленой облаков, но суть он уловил: даос готов был покончить с ними, а старуха пыталась вымолить для них шанс на жизнь.
Оглянувшись на товарищей, Сяоцю ободряюще кивнул им, набрался храбрости и подошел к даосу на пару шагов:
— Ты ведь мастер с горы Паншань?
Даос опустил взор на мальчишку в соломенной шляпе, и в его душе шевельнулось воспоминание: прошло столько лет с тех пор, как он в последний раз так близко соприкасался с простым смертным. За долгие века отрешения от мира он почти забыл, сколь хрупка человеческая природа и одновременно сколь полна она кипучей тяги к жизни. Те, кого отправляли на гору Паншань, с малых лет были избранными, подобными Ли Юэчи, и разительно отличались от обычных людей. А перед ним стояли самые заурядные дети земли.
И все же этот мальчик оставался человеком — способным понять слова даоса и порой даже оказать ему небольшую услугу.
— Мое имя Нин Цивэй. Ты не ошибся, я — мастер горы Паншань.
— Тот... внутренний дань даоса Ли мы отдали тебе. А теперь мы возвращаемся в поселок Елинь.
Сяоцю первым зашагал к калитке, и сердце его сжималось от страха: он боялся, что мастер горы Паншань вот-вот окликнет их и остановит. Внезапно вспомнив о важном, мальчик резко замер и торопливо выложил на землю демонический дань, вынутый из мешка ста сокровищ Ли Юэчи.
Остальные ребята тут же последовали его примеру. Медные колокольчики, зеркальца и прочие диковины легли на примятую траву. Далян с невыносимой жалостью расставался с добычей, раз за разом оглаживал рукавом медную тыкву-горлянку и лишь затем нехотя опустил ее рядом.
Лишь Фанфан ничего не оставила: доставшуюся ей масляную лампу отобрал тот надменный принц царства Сицзе Синь Ютао.
Придерживая плетеную створку, Сяоцю дождался, пока все товарищи выйдут наружу, и бережно притворил калитку:
— Спасибо, что спас нам жизнь. По правде, я очень хотел попроситься к тебе в ученики... но ведь у меня нет никакого корня дао.
Вспомнив о гнедой лошадке, Сяоцю снова приоткрыл створку и поманил ее за собой.
Мастер горы Паншань Нин Цивэй по-прежнему не проронил ни звука. Полы его длинных одежд колыхались на ветру; недвижимый, точно сухое дерево, он продолжал безмолвно внимать голосу из пня.
— Нам правда можно идти? — шепотом спросил Эршуань. В такую минуту у него пропала всякая охота оспаривать у Сяоцю право верховодить: ему, как и остальным, хотелось со всех ног броситься прочь, но он чувствовал, что под началом Сяоцю будет надежнее.
Сяоцю захлопнул калитку и перехватил поводья гнедой. Он напрягал слух, отчаянно пытаясь разобрать, о чем безмолвно толкуют даос со старухой, но, как и сказала бабушка Фэн, без семени скверны восприятие вернулось к прежним человеческим пределам, и вокруг стояла лишь тишина.
— Не бегите. Идем спокойно, — скомандовал Сяоцю и повел ребят на восток, в сторону поселка Елинь. Эршуань и остальные потянулись следом, из последних сил подавляя желание оглянуться.
Не успели они пройти и десятка шагов, как впереди послышался чистый перезвон бубенцов. В отличие от медного колокольчика Ли Юэчи, этот звук не тревожил душу, не сковывал разум и был самым обыкновенным звоном дорожной упряжи.
Сяоцю замер, и остальные тут же остановились. Эршуань просиял:
— Это за мной! Отец людей выслал!
Из ночного мрака проступили очертания маленького ослика, казалось, подтверждая догадку Эршуаня. Мальчишки разом приободрились: в их глазах начальник поселения господин Шэнь был куда более могущественным и важным сановником, чем некий мастер с далекой горы Паншань.
Ослик с бубенцом на шее подошел ближе, однако в седле восседал вовсе не слуга господина Шэня, а незнакомец.
Лицо у него было необычайно вытянутым, а на голове возвышалась непомерно высокая шапка, отчего физиономия казалась еще длиннее. Когда путник соскочил с осла, обнаружилось, что его ручки и ножки на редкость коротенькие. На губах блуждала лукавая полуулыбка, придавая всему его облику откровенно комичный вид.
— Детвора, неужто в поселок Елинь путь держите?
Подростки закивали. В сравнении с суровым мастером Нин Цивэем этот чудак казался воплощением добродушия: пусть он выглядел нелепо, но страха не внушал вовсе.
— Добрый вам совет: поворачивайте-ка назад.
— А ты еще кто такой? На наших из поселка Елинь совсем не похож, — на правах будущего хозяина поселка с важным видом бросил Эршуань.
Высокошапочный коротышка пропустил вопрос мимо ушей. Ведя ослика в поводу, он просеменил мимо ребят, с завистью окинул взглядом статную гнедую кобылу, явно сравнивая ее со своим ушастым скакуном, и остановился у калитки.
Подойдя к калитке, он сложил ладони в поклоне и обратился к Нин Цивэю:
— Не ожидал, что мастер с горы Паншань соизволит почтить нас визитом! общество Драконьих гостей царства Сицзе не успело встретить столь высокого гостя, как подобает — прошу простить великодушно!
Эршуань ахнул и торопливо зашептал:
— Это же мастер талисманов! В обществе Драконьих гостей сплошь мастера талисманов!
— Уж не о нем ли Юньсаньэр болтал? — поддакнул Эрлян.
Нин Цивэй сдержанно ответил на поклон, однако в его голосе не было и тени приветливости:
— Здесь объявился владыка скверны. Я прибыл исключительно ради него.
— О да, раз явился сам владыка скверны, сокрушить его под силу лишь великому мастеру, — закивал чудак в высокой шапке, хотя на его лице мелькнуло едва заметное пренебрежение. — Ох уж эти семена скверны, сущее наказание! Рубишь их, выжигаешь — а им ни конца ни края. Когда только этот морок рассеется?..
— Все только начинается, — ледяным тоном оборвал его Нин Цивэй.
— Хи-хи, должно быть, и век таких недолговечных созданий, как мы, мастера талисманов, в глазах почтенного мастера тоже лишь краткий миг у самого начала пути?
Нин Цивэй не удостоил его ответа. Мастер талисманов повернулся к сбившимся в кучку любопытным подросткам:
— Прошу великодушно простить меня, мастер: подходя ближе, я ненароком услышал краем уха ваш разговор. Позвольте мне избавить вас от хлопот! Я заберу этих детей с собой — все равно идти им больше некуда.
— Мы хотим домой! — громко выкрикнул Эршуань. Пусть даже родители Туцзы зададут ему жестокую трепку — он все равно вернется под родную крышу. Таково было общее желание всех ребят; даже Сяоцю и Фанфан, страшась неведомого внешнего мира, предпочли бы сначала добраться до дома, а там уж решить, как быть дальше.
Мастер талисманов с улыбкой покачал головой:
— Нет-нет, не выйдет. Поселка Елинь больше нет. Вы лишились крова, и теперь вам одна дорога — со мной.
— Поселка Елинь... больше нет? — переглянулись ребята, отказываясь верить ушам.
— Сгинул, весь дотла! Вы ведь не думали, будто семян скверны было всего штука-другая? Это самое настоящее великое вторжение! Общество Драконьих гостей и собратья по дао с горы Паншань приложили все силы — и все же не смогли сдержать натиск до конца. Вам несказанно повезло, что вы ушли из поселка Елинь заранее и избежали погибели. Теперь там царит мертвое запустение. Простите за грубость, но скажу как есть: там даже крыс в подпольях живыми не сыщешь.
— Брехня! — в ярости выкрикнул Эршуань и повернулся на восток. Вдали простиралась лишь непроглядная тьма, никаких зловещих всполохов или пожарищ видно не было.
— Могу чуть позже свести вас туда — сами полюбуетесь, — невозмутимо бросил мастер талисманов и снова повернулся к Нин Цивэю: — Ну так как, мастер? Гора Паншань берет на себя истребление скверны, а общество Драконьих гостей ведает смертными — таков ведь был наш уговор?
Именно за это Нин Цивэй и презирал смертных: они вечно пытались оспорить волю совершенствующихся, кичась крохами ума, накопленными за жалкие, скоротечные жизни.
— Вынужден отказать. Всех девятерых детей я забираю на гору Паншань.
— Ха-ха, неужто гора Паншань стала подбирать тех, у кого нет корня дао? — Лицо мастера талисманов слегка переменилось.
В этот миг божественная свеча «Ночное озарение» на пне подле Нин Цивэя вновь испустила ослепительную волну света. Но на сей раз сияние явило сокровенную суть всего сущего: тела живых созданий сделались прозрачными, обнажив внутренности, и даже в стеблях трав и ветвях деревьев проступили тончайшие жилки, по которым струились капли соков.
Мастер талисманов опустил взгляд на бьющееся сердце, и улыбка моментально сползла с его лица. Он мнил, будто лишь ему ведома истина, опрометчиво недооценив непостижимую проницательность мастера горы Паншань.
Подростки в трепете и священном ужасе разглядывали друг друга, видя сквозь прозрачную плоть кости и пульсирующие органы, от потрясения напрочь позабыв о жутких вестях о родном поселке.
Нин Цивэй видел: в телах этих смертных свершилось неведомое перерождение. Гора Паншань обязана была выяснить причину, поэтому дети должны отправиться с ним.
И Нин Цивэй невозмутимо ответил на недавний укол мастера талисманов:
— С той самой минуты, как в них зародился корень дао, они принадлежат горе Паншань.
Божественная свеча «Ночное озарение» не нашла в девяти подростках и следа скверны. Зато она узрела корень дао — то, чего ни в одном из них до этой ночи не существовало вовсе.