Чжан Линшэн покрылся испариной и с досадой затряс головой:
— Стойте, стойте! Да что с вами такое?! Я показал уже пять раз, неужели так трудно уловить суть? Я же повторял: осанка должна оседать — расслабьте тело и пусть оно плавно уходит книзу; стоять надо неколебимо — ноги прочно врастают в землю, а не подкашиваются так, будто вы вот-вот плюхнетесь задом в пыль; движения обязаны течь — форма за формой, гладко и непрерывно, словно плывущие облака и текучие воды; и главное — храните покой в сердце! Никаких лишних мыслей, сосредоточьтесь только на кулачном бое...
Подростки из поселка Елинь лишь суетились и путались: ни один из них так и не сумел сносно и без запинки исполнить полный комплекс кулака закалки костей.
— Вы же пробудили корень дао! Откуда столько бестолковости? В свое время мне довольно было одного взгляда, чтобы все перенять, — Чжан Линшэн уже было сорвался на крик, но вовремя взял себя в руки. — Ладно, ступайте пока завтракать. Быть может, корень дао прорезался у вас слишком поздно... Мне-то едва восемь минуло, когда он открылся.
Взмахнув широким рукавом, Чжан Линшэн удалился. Пристыженные мальчишки понуро побрели в трапезную на переднем дворе, но Сяоцю остался на месте. Грамота давалась ему с великим трудом, и уж в кулачном искусстве он отставать не собирался.
Шэнь Хао тоже не ушел. Переглянувшись без единого слова, они разошлись по сторонам, приняли боевые стойки и стали заново отрабатывать движения.
Место для упражнений располагалось на заднем дворе гостевого подворья, между главным строением и восточным флигелем. В углу у стены высилось безымянное древнее дерево — наполовину засохшее, наполовину покрытое сочной листвой, — даруя спасительную тень. Под ним примостилась покосившаяся каменная скамья, где могли бы усесться человека четыре-пять. Шэнь Хао вскоре выдохся, бросил упражнения и, усевшись на скамью, принялся наблюдать за движениями Сяоцю.
Кулак закалки костей насчитывал восемь отрезков и шестьдесят четыре приема. Дойдя до пятого отрезка, Сяоцю замер:
— Ты хочешь о чем-то поговорить?
Шэнь Хао усмехнулся:
— Братец Сяоцю, сдается мне, у тебя уже отлично выходит. Этот даос Чжан просто любит придираться к мелочам на пустом месте.
Сяоцю покачал головой — цену своим силам он знал трезво:
— Приемы-то я запомнил, да только приходится обдумывать каждый шаг прямо на ходу, а потому покоя в сердце нет... Но ты ведь не просто так сидишь?
— Ну... — Шэнь Хао поднялся. — Не знаю, стоит ли говорить. Мы ведь... раньше враждовали. Вряд ли ты мне доверяешь.
Второй молодой господин клана Шэнь — и вдруг говорит столь робко и сдержанно? В это мгновение Сяоцю скорее усомнился бы в собственном слухе и зрении, чем в искренности Шэнь Хао:
— Мы столько пережили вместе. Конечно, я тебе верю. Говори прямо.
— Да не обо мне речь. О Фанфан.
— А что с Фанфан?
— Вчера она хотела отдать тебе свою рыбу, почему ты не взял?
— Чего? — Сяоцю на миг задумался. — Когда это она собиралась отдать рыбу мне? Ее же Эрлян выпрашивал!
— Фанфан на тебя несколько раз посмотрела. Стоило тебе только рот открыть, и она бы сразу все уступила.
— Если рыба ей не по вкусу, могла бы прямо сказать.
— Эх, братец Сяоцю... Ты на глазах у всего поселка не побоялся умыкнуть Фанфан, а в таких простых вещах ничего не смыслишь! Она же стесняется, вот и ждала, пока ты заговоришь первым.
Сяоцю почесал затылок. Умом он обделен не был, но подобные тонкости порой ставили его в тупик — в точности как тогда, когда отец, Лаоцю, обронил, будто второй молодой господин клана Шэнь хочет с ним подружиться. Тогда это казалось немыслимым, а теперь вот дружба и впрямь становилась явью.
— Вот оно как... Шэнь Хао, а глаз у тебя зоркий.
Шэнь Хао почему-то вдруг стушевался и торопливо замахал руками:
— Да нет, вовсе нет! Просто я по дому тоскую, кусок в горло не лезет, вот по сторонам и глазею.
Когда они пришли в трапезную, остальные подростки уже почти доели. Мать Мэй Чуаньаня нарочно приберегла для них еду и встретила Сяоцю с особенным радушием — с ее лица ни на миг не сходила ласковая, теплая улыбка. Сяоцю лишь молча уплетал рис, уткнувшись в чашу, а покончив с обедом, тотчас поспешил выскользнуть наружу.
Учиться грамоте у юношей не было никакого настроения: всю первую половину дня они упорно отрабатывали кулачные движения во дворе, надеясь завтра заслужить одобрение Чжан Линшэна. Дома у них больше не было, путь самосовершенствования оставался единственной надеждой, и никому не хотелось оступиться на самом первом шаге. Лишь Фанфан осталась в библиотеке, перебирая стопки книг.
После полудня, пока остальные продолжали изнурять себя тренировкой, Сяоцю под благовидным предлогом прокрался в книжные покои.
Фанфан сидела на полу, скрестив ноги и прислонившись спиной к стопке уже прочитанных томов. Комнату явно привели в порядок, и теперь здесь царила чистота, а сама девочка на фоне высоких книжных завалов казалась совсем хрупкой и крошечной.
— Разучил кулачные приемы? — заслышав шаги, Фанфан подняла голову. В ее взгляде вспыхнул живой, ясный свет, будто мудрость прочитанных страниц струилась наружу из ее глаз.
Сяоцю встал спиной к солнцу, внезапно осознав, что сказать задуманное оказалось куда труднее, чем представлялось. Он неловко кашлянул:
— Э-э... Фанфан, ты не сходишь со мной вечером в дом Мэй Чуаньаня? Бабушка Мэй... обещала приготовить что-нибудь вкусное.
Взгляд девочки поверх раскрытой книги на мгновение замер от удивления, а затем ее глаза сощурились в два полумесяца:
— С удовольствием.
Весь остаток дня Сяоцю пребывал в приподнятом расположении духа, и кулак закалки костей давался ему лучше, чем кому-либо другому.
Хоть Чжан Линшэн и не хватал звезд с неба среди учеников горы Паншань, к ежедневным духовным практикам он относился со всей строгостью. Едва сгустились сумерки, даос затворился в покоях для медитации. За подростками он почти не следил и прогулок не запрещал, однако Сяоцю и Фанфан, переступая порог ворот, все равно ощутили невольный трепет — будто замышляли нечто дурное.
Эрлян, Шэнь Сювэй, тоже порывался увязаться за ними — его манили сытные блюда бабушки Мэй, — но старший брат Далян, Шэнь Сюмин, вместе с Шэнь Хао вовремя удержали его.
Сяоцю шагал впереди, а Фанфан шла следом, отставая ровно на три шага.
В вечерний час деревня Цзинху оживилась: из труб вились струйки дыма, разнося дразнящие запахи домашней стряпни. Завидев двоих учеников горы Паншань, селяне по привычке выказывали глубокое почтение и радушие, предлагая отведать лучших домашних яств, однако Сяоцю и Фанфан вежливо отказывались.
Но стоило Сяоцю спросить у пожилого крестьянина дорогу к дому Мэй Чуаньаня, как все вмиг переменилось. Старик изменился в лице, пробормотал что-то невнятное о том, что ничего не знает, и тотчас скрылся в доме, захлопнув за собой дверь.
Весть перелетала через плетни с поразительной быстротой. Дальше по дороге никто из жителей больше не выходил навстречу и не предлагал еды — напротив, селяне прятались за заборами и сверлили чужаков странными, настороженными взглядами.
Миновав несколько дворов, они увидели скуластую женщину средних лет, манившую их рукой из-за калитки. Когда недоумевающие спутники подошли ближе, она заговорила заговорщицким шепотом, будто с давними знакомыми:
— Вы что же, на южную окраину, к Мэям путь держите?
— Да, — ответил Сяоцю.
— Не ходили бы вы туда, добрый совет вам.
— Это еще почему? — Сяоцю помрачнел, чувствуя глухое раздражение от того, как жители относятся к семье Мэй.
— Так ведь Мэй Чуаньань — полоумный...
— Я знаю.
— Да если б только это! — женщина перешла на едва слышный шепот. — Когда Мэй Чуаньань еще числился среди учеников горы Паншань, его мать задирала нос выше неба, мня себя важнее всех на свете. А как сын впал в скверну, старуха не вынесла удара. С годами она сделалась совсем чудной, тронулась умом... Всем уши прожужжала: «Разве за падение в скверну непременно отнимать внутренний дань? Не верю я, что со всеми учениками горы Паншань так поступают, это несправедливо!» Вы ведь еще малы, не дайте старухе задурить вам головы. Впавший в скверну однажды — навек во власти скверны, всякий это знает, какая уж тут несправедливость...
Женщина оказалась на редкость болтливой. Не сболтни она лишнего, Сяоцю, быть может, и поколебался бы. Но выходцы из поселка Елинь только-только пережили нашествие семени скверны, и слова о вечной скверне резанули его по живому.
— Благодарю за предостережение, — оборвал ее Сяоцю. — Но я дал слово семье Мэй, а потому в любом случае пойду.
Женщину ничуть не смутила его резкость. Глядя им в спины, она бросила вдогонку:
— Не верьте ни единому слову безумца Мэя! Он вечно хвалится, будто постиг новые таинства дао, а на деле — пустое вранье!
Отойдя туда, где никого не было, Сяоцю остановился и повернулся к спутнице:
— Фанфан, возвращайся на подворье. Я пойду один.
— Нет, я пойду с тобой. Мы ведь договорились, — во взгляде девочки читалась непреклонная решимость, и россказни деревенской бабы ее нисколько не испугали.
— По правде говоря, у меня есть причина идти к Мэям, — решил открыться Сяоцю. — Когда я впервые увидел Мэй Чуаньаня у ворот, он взглянул на меня... и в глазах его вспыхнул странный блеск. Он вовсе не был похож на безумца — скорее на того, кто меня узнал. А когда даос Чжан упомянул, что он был учеником Цзо Люина, у меня появилось предчувствие: Мэй Чуаньань пришел к гостевому подворью неспроста.
Фанфан пораженно округлила глаза:
— Неужели глава ветви тайных искусств питает к нам такую ненависть, что готов использовать даже оскверненного ученика?
— Так или иначе, сегодня ночью я намерен во всем разобраться.
Бабушка Мэй уже ждала гостей у ворот. Стол ломился от богатых угощений: запеченная курица, утка и крупная рыба.
Простота и безупречная опрятность — эти два слова описывали почти всю деревню Цзинху, и дом Мэй Чуаньаня не был исключением. Вся мебель, столы и скамьи были деревянными, покрытыми лаком и, судя по потертостям, служили хозяевам долгие годы. И внутри, и снаружи царила идеальная чистота; даже на заднем подворье, где держали кур, уток и свиней, не чувствовалось ни малейшего дурного запаха.
Не заметив Мэй Чуаньаня, Сяоцю спросил:
— А где даос Мэй?
В землях девяти великих ортодоксий дао обращение «даос» было самым обычным делом. Сяоцю обронил его мимоходом, однако у бабушки Мэй от этих слов на глаза навернулись слезы:
— Ах, как же давно никто не величал так моего Шаоаня... Он на заднем дворе. Я... больше не могу позволить ему бродить по деревне.
Вспомнив недоброжелательные взгляды селян, Сяоцю ощутил укол праведного гнева. А уж отведав столь вкусных кушаний, он и вовсе безоговорочно встал на сторону хозяев:
— А я-то думал, в деревне Цзинху все люди добрые и приветливые. Кто бы мог подумать...
Бабушка Мэй поспешно замахала руками:
— Не вини соседей, дитя. Все из-за моего сына... Большую часть времени он кроток и разумен, но порой на него находит буйство — крушит все подряд, да и ребятишек местных как-то поколотил... Увы, такова уж наша горькая судьба.
— И давно даос Мэй в таком состоянии? — поинтересовалась Фанфан. Она попробовала каждого блюда понемногу и быстро насытилась.
— Ровно десять лет. Бедный мой мальчик, ему ведь всего тридцать восемь! Если б не эта беда...
Когда разговор коснулся самой глубокой раны в сердце, бабушка Мэй парадоксальным образом перестала плакать. Лицо ее сделалось отрешенным и спокойным — то было смирение перед неизбежным роком, готовность встретить худшее.
Сяоцю переглянулся с Фанфан:
— Мы наелись. Пойдемте к даосу Мэю.
За тремя жилыми комнатами раскинулся аккуратный четырехугольный огород, занятый разнообразными овощными грядками. Неподалеку от заднего окна возвышался каменный столб высотой около метра. Бывший ученик горы Паншань, выдающийся ученик главы ветви тайных искусств Мэй Чуаньань был привязан к нему за пояс грубой травяной веревкой.
У Сяоцю сжалось сердце. От мысли, что они пировали в тепле, пока Мэй Чуаньань стоял на холоде словно узник, стало муторно на душе. Фанфан, судя по тихому вздоху, испытала то же самое.
Сам же Мэй Чуаньань ничуть не тяготился своим положением. Задрав голову к ночному небу, он неподвижно смотрел на восходящую половинку луны.
— Шаоань, к тебе пришли собратья по дао! — радостным голосом сказала бабушка Мэй и тотчас смахнула слезу уголком рукава.
Мэй Чуаньань не шелохнулся, но заговорил:
— Я полагал, что сумею дождаться полнолуния, но моя душа уже рвется на волю, не в силах терпеть. Бренная плоть — удивительное творение: она способна вместить совершеннейшие законы дао неба и земли, но она же служит и темницей, намертво сковывающей все прекрасное. Лишь когда освободится душа, стану свободен и я. Матушка... — Мэй Чуаньань наконец повернул голову. — В грядущие сорок девять дней я все еще буду рядом с тобой. Я не покину тебя.
Бабушка Мэй больше не могла сдерживаться и безутешно разрыдалась.
Мэй Чуаньань повернулся к Сяоцю и Фанфан. На его губах играла искренняя, светлая улыбка; по его молодому лицу никак нельзя было дать тридцать восемь лет — годы совершенствования наложили на его облик неизгладимый отпечаток.
— Добро пожаловать, собратья по дао. Нынешняя ночь совершенна для созерцания чуда: луне незачем быть полной, звездам — сиять во всю мощь, а ветру — быть ласковым, ибо все они — лишь скромное обрамление. Вы пришли вовремя, чтобы узреть сокровище, что я сорвал в глубинах небытия, и мой вклад в великое искусство дао. Благодаря ему имя мое останется в веках, я обрету бессмертие, а вам выпала честь стать тому свидетелями.