Наставник Мэн Юаньхоу подхватил обоих юношей за руки и взмыл в поднебесье, устремившись на северо-восток, к пику Патриарха. Внизу остался двор, полный застывших в благоговейном трепете детей.
Опустив мальчишек на землю перед воротами подворья пика Патриарха, Мэн Юаньхоу разжал пальцы:
— Дальше сами. Если вам вообще суждено остаться на горе Паншань, зарубите себе на носу: впредь не смейте устраивать свары при мне. Спускать такое я не намерен.
Наставник крутнулся на пятках и в то же мгновение растаял в воздухе. Синь Ютао с явным раздражением скривился от столь бесцеремонного обращения:
— Подумаешь, всего лишь наставник! Чего так нос задирать? Будто он сам мастер Паншаня, не меньше!
Взгляд принца скрестился со взглядом Сяоцю. Оба презрительно фыркнули, отвернулись в разные стороны и замолчали, демонстративно игнорируя друг друга.
В этот миг из ворот вышел юный даос — их ровесник. Завидев Сяоцю, он приветливо расплылся в улыбке:
— Опять ты? Сколько даосов за всю жизнь ни разу не ступали на пик Патриарха, ты и культивацию толком не начал, а поднимаешься сюда уже второй раз. Что теперь натворил?
— Сцепился с ним, — буркнул Сяоцю. В прошлый раз именно этот юный даос провожал его в подворье, отвечая на любые вопросы открыто и без тени чванства.
— Неужто из-за пустячной потасовки побеспокоили самого мастера? — паренек озадаченно почесал затылок. — Вот уж воистину: ученик, которого мастер привел лично! Даже простая драка доходит до самого пика Патриарха.
Синь Ютао, почувствовав себя обделенным вниманием, выступил вперед:
— Позволь узнать твое имя, собрат по дао? Мое родовое имя Синь, а зовут...
— Синь Ютао, я знаю тебя, — небрежно перебил его юный даос.
Принц тут же просиял:
— Вот как? Перед отправкой на гору Паншань отец-ван особо наказывал мне не кичиться происхождением и блюсти скромность. В беседах о дао нет знатных и подлых, на пути постижения нет первых и последних — отпрыски царского рода здесь равны простым смертным.
Юный даос окинул Синь Ютао оценивающим взглядом с ног до головы:
— Угу. Судя по разбитой физиономии, от простых смертных ты и впрямь ничем не отличаешься.
Синь Ютао смущенно прикрыл ладонью распухший синяк на щеке, и злость на Шэнь Хао и Сяоцю вспыхнула в нем с новой силой.
Пик Патриарха вздымался среди отрогов горы Паншань одиноким утесом — не самым высоким, но самым крутым и неприступным, вонзавшимся отвесными скалами прямо в небесную лазурь. Вдоль склона вилась вырубленная в камне лестница, однако ступенями почти не пользовались: без помощи тех, кто обладал глубокой духовной силой, обычным адептам сюда было не взобраться.
Подворье венчало саму вершину. Одинокие ворота стояли особняком, без привычных каменных оград — их заменяла сплошная живая стена из исполинских диковинных деревьев и причудливых трав, служившая естественной непроницаемой преградой.
Чертоги и залы внутри лепились к горным склонам ярус за ярусом, органично сливаясь с рельефом горы в стройном и прихотливом порядке. Прямых широких трактов здесь не прокладывали; во все стороны разбегались запутанные тропы, и чужак без проводника непременно бы заблудился среди них.
Сяоцю уже бывал здесь, и ярче всего ему запомнились эти деревья: древние, могучие, неохватные стволы уходили ввысь так далеко, что крон было не разглядеть в облаках. Вблизи они казались монолитными стенами, выраставшими поперек троп, из-за чего приходилось делать изрядные крюки. Сами же постройки, хоть и величественные, на их фоне не производили чрезмерно помпезного впечатления.
Синь Ютао это место и вовсе не поразило — напротив, в голосе его сквозило разочарование:
— Пик Патриарха — священное место, где ортодоксия горы Паншань воздвигла свои башни! — протянул он. — А я-то воображал, какие тут невиданные чудеса. Обычный задний сад, точь-в-точь как в нашем дворце царства Сицзе, разве что деревья повыше.
Юный даос покосился на него:
— Лютый зверь крадется без шума, птица фэн таит свое оперение. Лишь бездари гонятся за мишурой и вычурным блеском. Девять великих ортодоксий дао во всем схожи, и ни одна не станет пускать пыль в глаза.
Синь Ютао скривил губы, но промолчал, рассудив, что его главная забота — снискать благосклонность мастера и глав ветвей, а препираться с мальчишкой-провожатым ниже его достоинства.
Построек в подворье высилось множество, а вот людей встречалось на удивление мало. За весь путь им попалось от силы пять или шесть даосов, и все они шли торопливо, с озабоченным видом, словно отягощенные неотложными делами.
У входа в обособленный дворик юный даос остановился и бросил Синь Ютао:
— Здесь располагается ветвь заповедей и устава. Ступай внутрь и предстань перед блюстителем закона. А Сяоцю пойдет со мной.
Синь Ютао опешил:
— Постой! Мастер призывает только его одного? А мои объяснения слушать не станет?
— Объясняться будешь перед блюстителем закона ветви заповедей и устава, — отрезал юный даос и повел Сяоцю дальше.
Поначалу Синь Ютао вскипел от обиды, но тут же возликовал. Их привели сюда из-за обычной драки; чем ниже положением тот, кто разбирает дело, тем меньше грозит беды. А вот если Му Синцю ведут к самому мастеру — дело явно не сулит тому ничего хорошего.
На душе у Сяоцю тоже скребли кошки.
В отличие от Шэнь Хао, у него не было дяди, за чью судьбу стоило переживать; в отличие от Даляна и Шэнь Сюмина, он не боялся остаться без крова. Но он страстно желал стать заклинателем пяти стихий — таким же могущественным, как Ли Юэчи, — и готов был заплатить за это любую цену. Вылететь с горы из-за глупой мальчишеской потасовки было бы слишком горько и нелепо.
Они вновь подошли к знакомому порогу — залу Первоосновы сущего. Сяоцю шел, понурив голову в мрачных мыслях, как вдруг обо что-то споткнулся. Опустив взгляд, он увидел уродливого зверька — не то свинью, не то олененка. Тот вцепился всеми лапами в его лодыжку и остервенело грыз ее мелкими, как рисовые зерна, но удивительно цепкими зубками.
Сяоцю и без того был не в духе, поэтому просто сердито тряхнул ногой, и зверек кубарем покатился по полу:
— Это еще что за тварь? Какая уродина!
Юный даос застыл с отвисшей челюстью, глядя на него с неподдельным ужасом. Несколько мгновений он не мог вымолвить ни слова, а затем пролепетал:
— Ты... ты видишь его?!
Сяоцю поглядел на зверька, который уже вскочил на лапы и снова собирался на него кинуться:
— А разве его трудно заметить? Вон же он, стоит. Словно лысый олененок или поросенок, только что извалявшийся в грязной луже.
— Ты ведь еще не обрел прозрение и не прошел заставу, как такое возможно?.. — юный даос потрясенно покачал головой. — Смотри только, чтобы глава ветви тайных таинств не проведал, как ты обошелся с детенышем цилиня! Он в этих тварях души не чает, ценит их пуще жизней смертных.
— Это цилинь?! — Сяоцю обомлел и поспешно прибавил шагу, уворачиваясь от неугомонного малыша. Мысль о том, насколько же странен Цзо Люин, укоренилась в нем еще глубже.
В этот раз в зале Первоосновы сущего не было собрания всех глав ветвей. Внутри находились лишь мастер Нин Цивэй да глава ветви Цзо Люин — разумеется, с двумя говорившими за него служанками.
Оттого что людей было мало, просторный зал казался пустынным и гулким. Циновки для медитации убрали, и лишь посреди покоев стояла курильница: тонкие струйки благовонного дыма поднимались кольцами, тая в воздухе. Нин Цивэй и Цзо Люин стояли по обе стороны зала спиной друг к другу, словно чужие люди, и сосредоточенно вглядывались в расставленные перед ними столы, будто на гладких пустых столешницах лежало нечто в высшей степени занимательное.
Юный даос остался снаружи. Сяоцю переступил порог в одиночестве; массивные створки дверей захлопнулись за спиной, в последний миг отрезав путь догонявшему его детенышу цилиня.
Нин Цивэй даже не шелохнулся, словно не услышав шагов. Цзо Люин же обернулся и повелительно поманил мальчика рукой.
Сяоцю куда охотнее имел бы дело с мастером, но выбора ему не оставили. Скрепя сердце он поплелся к главе ветви тайных таинств, нарочно громко шаркая подошвами по каменным плитам в надежде привлечь внимание Нин Цивэя. Однако мастер оставался недвижим, подобно каменному изваянию: на этот раз он целиком предоставил мальчика, пораженного семенем скверны, воле Цзо Люина.
— Произнеси заклинание, — прозвучал голос одной из служанок. Тон был повелительным, но на губах играла едва заметная мягкая улыбка. Сяоцю помнил: в прошлый раз за Цзо Люина говорила другая дева, которая теперь застыла рядом с господином с непроницаемо-холодным ликом.
— Цо-хо-ло-жо-мо, — послушно выговорил Сяоцю.
Служанка выждала мгновение и покачала головой:
— Не так. Сделай так, как у подножия горы, чтобы заклинание обрело силу.
— Оно то срабатывает, то нет... Цо-хо-ло-жо-мо, — повторил Сяоцю, но вокруг по-прежнему не шелохнулось ни единой искры чар.
Улыбчивая служанка подошла ближе, слегка наклонилась к нему и тихо прошептала:
— Тебя ведь зовут Му Синцю, верно?
— Да, — мальчик смутно почувствовал, что сейчас она говорит от собственного сердца, а не передает волю господина.
Она мягко улыбнулась:
— На горе Паншань нельзя лгать. Тем более сейчас, пока ты еще не начал путь культивации. Любой заклинатель без малейшего труда проникнет в твой разум и без остатка вытащит на свет самые сокровенные помыслы до единого. Так что попробуй еще раз.
Служанка выпрямилась, подняла правую ладонь к щеке — и прямо перед глазами Сяоцю вспыхнул крохотный огненный сгусток. Пламя мерцало слабо, почти безобидно, словно не тая в себе никакой грозной силы.
— Я тебе помогу.
Сердце Сяоцю заколотилось как бешеное. Он не до конца понимал речи о «проникновении в разум» и «извлечении мыслей», но нутром чуял: перед ним чары, против которых он абсолютно беззащитен.
Сяоцю собрался с духом, уставился на трепещущий огонек и представил, как вновь сходится в яростной схватке с Синь Ютао.
— Цо-хо-ло-жо-мо! — выдохнул он.
Воздух вокруг огненного шара едва заметно дрогнул — слабо, словно от тихого вздоха, — и вдруг пламя с треском разорвалось, брызнув искрами, которые истаяли, не успев коснуться каменных плит.
Нин Цивэй резко развернулся. Взгляд, вырвавшийся из-под бровей, был яростнее самого жаркого пламени.
Но Цзо Люин оказался еще быстрее. Едва вспышка угасла, глава ветви тайных таинств вскинул правую руку. Меж ними было добрых семь или восемь шагов, но он преодолел это расстояние в единый миг — Сяоцю не успел даже моргнуть, как бледная ладонь легла ему прямо на макушку.
Мальчик попытался дернуть головой, чтобы вырваться, но рука словно намертво приросла к черепу. Что-то незримое потекло из глубин его сознания вверх, к этой ладони; тело охватила странная невесомость, казалось, ноги вот-вот оторвутся от пола.
— Пусти! — хотел выкрикнуть Сяоцю, но губы лишь беззвучно шевельнулись. В следующее мгновение сознание померкло. Руки безвольно повисли вдоль тела, лицо застыло маской; он превратился в живую марионетку, полностью подвластную чужой воле.
— Ты слишком рано прибег к искусству подчинения разума, — с легким укором проговорил Нин Цивэй. — Корень дао в нем только-только затеплился, внутреннего даня еще нет. Подобное вмешательство может нанести непоправимый вред его сути.
Холодная служанка разомкнула уста:
— Семя скверны не должно получить ни единого шанса подготовиться.
Нин Цивэй не стал спорить: он сам доверил Цзо Люину докопаться до истины, а значит, вмешиваться сверх меры не подобало.
— Меня удивляет другое: как наставник Линь Са не заметил необычности этой формулы? В своем донесении он утверждал, будто это бессмысленный бред безумца.
На этот раз заговорила улыбчивая дева, слегка изменив и смягчив мысль своего господина:
— Не стоит винить наставника Линя. Большинство полагает, что все чары под небесами замкнуты в пределах пяти стихий. Ему и в голову не пришло — да и не под силу было распознать — заклинание, лежащее за их гранью. К тому же сила этой формулы ничтожна: она способна отразить лишь самые примитивные чары, и с пика Патриарха уловить столь слабый след было почти невозможно.
— Вне пяти стихий?.. — Лицо Нин Цивэя вновь изменилось. Но он был мастером горы Паншань, и даже если в душе бушевала буря, внешне он оставался невозмутим. — Так кто же наделил заклинание этой силой? Мэй Чуаньань или этот мальчишка?
От ответа зависело слишком многое. Окажись источником Сяоцю, единственным объяснением стало бы то, что семя скверны не удалось искоренить до конца. Тогда он и остальные восемь юношей из поселка Елинь таили смертельную угрозу, и от них следовало избавиться без промедления.
Если же Мэй Чуаньань перед самой кончиной действительно создал уникальное заклинание, выходило, что в те далекие годы Цзо Люин и Нин Цивэй совершили роковую ошибку, сломав судьбу одному из самых многообещающих учеников ортодоксии.
Цзо Люин убрал ладонь с головы мальчика. Сяоцю так и остался стоять, погруженный в глубокое беспамятство.
— Цо-хо-ло-жо-мо, — беззвучно шевельнулись губы Цзо Люина, повторяя формулу, оставленную учеником.
Воздух во всем зале Первоосновы сущего содрогнулся, словно от подземного толчка, но каменные плиты пола остались неподвижны. Мгновение — и наваждение рассеялось. У обеих служанок потемнело в глазах, а на лицах проступил суеверный страх: заклинание не несло сокрушительной мощи, но явленое им действие не походило ни на что, виденное ими прежде.
Нин Цивэй лишь прищурился, будто в единый миг прозрел сокровенную суть вещей.
— Это Мэй Чуаньань, — произнес он, постигнув истину до конца.