Истинному искателю дао надлежит встречать каждый новый день с чистым сердцем, бодрым духом и неугасимым пылом. Чжан Линшэн был самым обыкновенным, ничем не примечательным даосом, но заведенному правилу следовал неукоснительно. Едва забрезжил рассвет, он поднялся с ложа, совершил восемнадцать глубоких вдохов, девять раз со стуком сомкнул зубы, прогоняя остатки сна, после чего вышел во двор. На свежем утреннем воздухе он размеренно выполнил полный круг движений кулака закалки костей — и тело тут же наполнилось легкой, почти невесомой силой.
Чжан Линшэн вынес из комнаты простой стол и табурет. На столешнице ровно расположились кисть, тушечница, стопка чистой бумаги и старая, потрепанная от времени книга записей. Неспешно перелистывая пожелтевшие страницы, даос дошел до чистого разворота, взял кисть и вывел каллиграфически строгие знаки: «Шестьсот двадцать восьмой год от тридцать седьмого патриарха ортодоксии». Отложив кисть, он сухо кашлянул в кулак и крикнул в сторону жилых покоев напротив:
— А ну-ка, выходите все!
Из оконных щелей за ним уже давно следили пытливые детские глаза. Едва раздался окрик, подростки из поселка Елинь гурьбой высыпали во двор и обступили стол. Обездоленные, потерявшие кров и близких, они все еще не оправились от пережитого горя и ужаса, а потому всей душой жаждали обрести хоть какую-то опору и признание на новом месте.
— Становитесь в ряд, — не слишком строго велел Чжан Линшэн.
Мальчишки и девочка тут же послушно выстроились, изо всех сил стараясь произвести на взрослого хорошее впечатление, чем немало порадовали даоса.
— Кхм, — Чжан Линшэн взял кисть и выпрямился, напустив на себя важный и чинный вид. — Для начала поздравляю вас. Вы провели в деревне Цзинху десять дней, и вот наконец горные мастера и главы ветвей… — даос многозначительно растянул паузу, — согласились принять вас в ученики ортодоксии горы Паншань.
На осунувшихся, поникших лицах ребят впервые за долгое время промелькнуло робкое облегчение.
— Вообще-то горные врата открываются лишь в одиннадцатую луну каждого года. Вы явились слишком рано: нынче всего лишь четвертый день седьмой луны, впереди еще целых четыре месяца. Все это время вам предстоит жить здесь, в деревне Цзинху, где я, — Чжан Линшэн снова выдержал паузу, гордо вздернув подбородок и расправив плечи, — обучу вас азам даосских искусств и познакомлю с правилами нашей школы.
Подростки, подражая наставнику, тоже торопливо выпятили грудь колесом.
— Первым делом я внесу в книгу ваши имена, места рождения и даты появления на свет, — Чжан Линшэн постучал пальцем по раскрытой странице. — Каждое слово, начертанное здесь, останется на горе Паншань навечно. До скончания времен эти записи будут свидетельствовать о том, что вы — ученики горы Паншань.
Даос обмакнул кисть в тушь и обратился к первому в строю:
— Начнем с тебя. Имя.
— Сяоцю.
Чжан Линшэн слегка нахмурился:
— А род какой? Фамилия?
— Му, — поразмыслив мгновение, отозвался мальчик. Не то чтобы он забыл собственную фамилию, просто в поселке его так редко величали по роду, что язык с непривычки едва ворочался.
— «Му», что означает «дерево»? Или тот «Му», что пишется как «почтение»? Или какой-то иной иероглиф?
— Да просто Му… — Сяоцю принялся неловко выводить пальцем знаки в воздухе. В сельской школе он пробыл меньше месяца, успел выучить всего ничего, да и те иероглифы давно выветрились из памяти.
Чжан Линшэн слишком долго держал кисть на весу. Тяжелая капля сорвалась с кончика и шлепнулась прямо на белоснежный разворот, безнадежно испортив чистый лист. Даос торопливо промокнул кляксу тряпицей, но на бумаге все равно расплылось уродливое черное пятно.
Сяоцю и остальные уставились на него с немым ожиданием. Чжан Линшэн вспыхнул до корней волос — он прекрасно понимал, какого чуда ждут от него эти несмышленыши, но развел руками:
— Вся деревня Цзинху относится к священным пределам Паншань. Здесь строжайше запрещено применять заклинания и чары!
Из самого конца очереди донесся тихий, чистый девичий голосок:
— «Му», что пишется со значением «восхищение».
Эрлян, боясь упустить важное обстоятельство, гаркнул на весь двор:
— А Фанфан — невеста Сяоцю!
Ребята дружно прыснули со смеху. Чжан Линшэн, решив, что дети над ним насмехаются, помрачнел:
— Тихо! — строго оборвал он веселье. — Значит, Му Сяоцю?
— Угу.
— Где родился?
— Где родился?
— Место твоего появления на свет.
— В лесу.
Чжан Линшэн только сокрушенно покачал головой и без лишних расспросов размашисто вывел: «Царство Сицзе, крепость Сяоэр, поселок Елинь». Затем поднял строгий взгляд:
— Год и день рождения. В какой срок ты появился на свет?
— А вот это я знаю! Сто второй год императора Гуна эпохи правления Священного талисмана, седьмой день четвертой луны.
— Стало быть, тебе двенадцать лет, — пробормотал Чжан Линшэн, однако в книге по даосскому летоисчислению записал: «Шестьсот шестнадцатый год от тридцать седьмого патриарха, четвертая луна, седьмой день». — Следующий.
Эршуань тут же протиснулся вперед:
— Моя фамилия Шэнь, зовут Эршуань. Родился я в большой комнате восточного крыла нашего дома, в тот самый день, когда…
— Погоди. Тебя зовут Шэнь Эршуань?
— Ну да!
— Что это еще за имя такое? — у даоса зародилось дурное предчувствие. Он не стал опускать кисть на бумагу, а посмотрел на стоявшего следом подростка: — А тебя как кличут?
— У меня тот же род, что и у Сяоцю — Му. А зовут Лэнцзы.
— Я Шэнь Далян.
— А я Шэнь Эрлян!
Подростки один за другим наперебой выкрикивали свои деревенские прозвища, и с каждым словом брови Чжан Линшэна сдвигались все круче. Когда же очередь дошла до Чжао Сяогоу, терпение даоса окончательно лопнуло. Он с досадой швырнул кисть на стол, и от этого на едва начатой странице расплылась еще одна жирная чернильная клякса.
— Ваши родители вообще думали, когда нарекали вас?! — вскипел Чжан Линшэн. — Наша гора Паншань — одна из девяти великих ортодоксий дао! Сюда ступают избранные, истинные драконы и фениксы среди смертных! Неужто вы пойдете странствовать по миру и станете объявлять: «Чжао Сяогоу с горы Паншань» или «Му Лэнцзы с горы Паншань»?!
Прежде ребята никогда не задумывались, что с их именами что-то не так, но в устах строгого даоса они и впрямь прозвучали нелепо. Чжан Линшэн тяжело вздохнул:
— Неужели у вас нет нормальных, взрослых имен? Тех, что дают для учения?
— Есть у меня взрослое имя! — торопливо выкрикнул Эршуань. — Меня зовут… Шэнь… Шэнь Хао! «Хао», где солнце в зените над небесами!
Чжан Линшэн вновь взялся за кисть и, быстро выводя черты, одобрительно хмыкнул:
— Вот это уже больше похоже на ученика благородной ортодоксии.
— И у меня есть! Мне его сам господин Цинь дал! — гордо объявил Лэнцзы. — Му Фэйхуан!
В поселке Елинь добрую половину детей нарекал уважаемый школьный наставник, господин Цинь. Под суровым взором Чжан Линшэна мальчишки принялись лихорадочно вспоминать свои настоящие имена. Далян оказался Шэнь Сюмином, Эрлян — Шэнь Сювэем, Сяошунь назвался Шэнь Тунъю, Сяогоу стал Чжао Даи, а Чжуцзы — Гуань Цзиньу.
Чжан Линшэн удовлетворенно кивал, и кисть в его пальцах летала по бумаге. Наконец он поднял глаза на девочку:
— А тебя как зовут?
Фанфан слегка покраснела. Каждое упоминание господина Циня отзывалось в ее сердце щемящей тоской и тяжелой горечью. Заметив ее заминку, вперед снова полез Шэнь Хао:
— Я знаю! Я в брачном договоре читал! Фанфан зовут Цинь Линшуан!
— Фанфан? Цинь Линшуан?.. В древности говорили: «Благоуханный цвет не знает инея», — пробормотал даос. — Красивое, глубокое имя. Тоже наставник Цинь придумал?
— Господин Цинь — мой отец, — тихо проронила девочка, опустив голову. Голос ее дрогнул от подступивших слез, но она сдержалась и не заплакала.
Чжан Линшэн сдержанно и сочувственно склонил голову. Он знал о страшной трагедии поселка Елинь и вмиг простил сиротам их простоту. Закончив запись, он вернулся к первой строке:
— Значит, ты так и останешься Му Сяоцю? Неужто господин Цинь не дал тебе ученического имени?
Сяоцю напряженно наморщил лоб:
— Было… только я напрочь забыл.
Шэнь Хао не упустил случая вставить словечко:
— Да потому что Сяоцю с Фанфан в свадьбу вздумали играть, вот господин Цинь и выгнал его из школы навсегда!
— Баловство одно, — покачал головой Чжан Линшэн, собираясь отложить кисть. — Ну, пусть будет Му Сяоцю.
— Есть у него взрослое имя! — поспешно воскликнула Фанфан, залившись густым румянцем. — Его зовут Му Синцю. «Син», как в речении о плывущих облаках и текущей воде.
Мальчишки дружно прыснули от смеха, а Сяоцю покраснел до ушей — он-то думал, будто Фанфан напрочь вычеркнула из памяти все их детские проказы.
Делать нечего. Чжан Линшэн аккуратно зачеркнул знак «Сяо» и вывел поверх него «Син». Облегченно переведя дух, он произнес:
— Ваша девятка — случай особый…
— Нас было десять, — перебил Сяоцю.
— И где же десятый? — опешил даос.
— Он бежал из поселка вместе с нами, но его растерзал демон-змей. Нельзя ли… нельзя ли и его имя внести в книгу?
Вспомнив Туцзы, подростки с замиранием сердца умоляюще уставились на наставника.
— Чтобы мертвеца записывали в ученики Паншань? — даос решительно тряхнул головой. — На горе отродясь такого не бывало.
Однако, заметив, как разом потухли глаза сирот, он заколебался и тяжело вздохнул:
— Ну ладно уж… ладно! Но я запишу только имя, без места и даты рождения.
Мальчишки сбились в тесный кружок и принялись тихо шептаться. Наконец Сяоцю обернулся:
— Туцзы звали Му Сунсюань. «Сун» — как сосна, а «Сюань» — как в армии Сокровенных талисманов.
Чжан Линшэн не стал продолжать общий список, а вывел три иероглифа «Му Сунсюань» сбоку, на свободном поле, прямо возле чернильных пятен.
Когда с записями было покончено, даос счел своим долгом преподать новоиспеченным ученикам первый урок:
— Отныне вы принадлежите ортодоксии горы Паншань. Каких бы высот вы ни достигли на пути совершенствования, имя нашей школы пребудет с вами до самого конца. А потому, — лицо его вновь стало подчеркнуто строгим, — впредь строго-настрого запрещаю вам звать друг друга детскими кличками! Никаких больше Эршуаней, Сяогоу и Лэнцзы. Забудьте эти прозвища раз и навсегда — только взрослые имена!
Ребята послушно закивали, ощутив себя точь-в-точь как в школе господина Циня.
— А Сяоцю тоже нельзя называть? — не утерпел дотошный Шэнь Хао. — Вы же сами только что сказали, что его можно звать Му Сяоцю!
У Чжан Линшэна заломило виски. Казалось, безмятежного утра ему сегодня так и не видать.
— Кхм… Ну, в виде исключения… Но старайтесь величать его Му Синцю.
Подростки переглянулись и прыснули в кулаки: для каждого из них он все равно оставался братом Сяоцю, и никаким Синцю тут и не пахло.
— Ваше положение необычно, — поспешил сменить тему даос, желая поскорее покончить с путаницей имен. — Ваш корень дао пробудился совсем недавно, и о совершенствовании вы не смыслите ровным счетом ничего. Поэтому все четыре месяца, что вы проведете у подножия горы, вам дозволено задавать мне любые вопросы. Но только те, что касаются постижения дао!
Шэнь Хао тут же выпалил то, что мучило каждого из них с самого дня бегства:
— Как семя скверны смогло увести всех жителей нашего поселка? Куда оно их девало? Живы они или мертвы? Сможем ли мы когда-нибудь их отыскать?
Чжан Линшэн сразу пожалел о своей щедрости:
— Я не бывал в поселке Елинь… К тому же это не относится к постижению дао. На этот вопрос у меня нет ответа.
Тогда подал голос Сяоцю — этот вопрос не давал ему покоя уже много дней:
— А почему глава ветви Сокровенных таинств так нас невзлюбил? Мы ведь с ним даже не знакомы и ничем его не обидели.
Чжан Линшэн смутился еще сильнее:
— И это тоже к совершенствованию не имеет отношения…
— Как это не имеет? — не отступал Сяоцю. — Глава ветви — великий человек на горе. Если он точит на нас зуб, как нам со спокойным сердцем постигать дао? Еще какое отношение имеет!
Даос подумал, что этот Му Синцю доставит наставникам немало хлопот в будущем. Немного поразмыслив, он негромко заговорил:
— Ну да ладно, мы у подножия горы, так что кое-какие тайны приоткрыть можно. Вы должны понимать: главный враг любого совершенствующегося — скверна. Она бывает внешней — вроде того семени скверны, с которым вы столкнулись, — но бывает и внутренней. Даже став учениками Паншань, во время каждого совершенствования вы обязаны быть настороже и ежесекундно блюсти чистоту помыслов. Малейшая оплошность, минутная слабость — и вы сорветесь на темную стезю безумия.
Чжан Линшэн оперся ладонью о край стола и указал пальцем на вздымающийся в облака пик Патриарха:
— В ортодоксии горы Паншань десять ветвей, и ученики ветви Сокровенных таинств чаще прочих поддаются скверне — едва ли не каждый второй сходит с истинного пути. Да и те, кто устоял, делаются весьма причудливыми. Самого главу ветви за глаза зовут Полубезумным Цзо, и за любой порчей он следит пуще прежнего. Впрочем, для вас это даже к лучшему: вы соприкоснулись с семенем скверны, и строгий надзор вам не повредит.
Радость от вступления в ортодоксию заметно поутихла. При мысли о том, что за ними неотрывно наблюдает полубезумный глава ветви, по спинам ребят пробежал неприятный холодок.
А на уходящей к самым небесам вершине пика за подростками из Елиня и впрямь неотрывно наблюдали две пары глаз.
Мастер Нин Цивэй опустил на стол круглое бронзовое зеркало и негромко произнес, обращаясь к стоявшему рядом главе ветви Сокровенных таинств Цзо Люину:
— Совет решил дать им шанс. Случай, когда семя скверны пробуждает корень дао, слишком редок и достоин изучения. За ними установят строжайший надзор. Но если в ком-то из них проявится хоть малейший признак скверны — они целиком в твоей власти.
Цзо Люин лишь молча склонил голову. Ему не удалось склонить остальных глав ветвей на свою сторону, и пришлось уступить воле мастера. Однако он продолжит следить за этой горсткой смертных по-своему — неусыпно, каждую долю вздоха, пока не докажет всем, что его первоначальный приговор был единственно верным.