Сяоцю неторопливо миновал рощу близ жилых покоев и подошел ко второй трапезной как раз к концу обеда. Ученики нескончаемой вереницей возвращались в свои комнаты: каждому полагалось немного перевести дух перед послеполуденными трудами.
Выждав, пока мощеная дорожка окончательно опустеет, Сяоцю быстрым шагом направился к одной из дверей. На миг он замешкался, занеся руку, но все же негромко постучал.
— Кто там? — голос из-за двери прозвучал настороженно, совсем не как у прилежного ученика горы Паншань.
Сяоцю постучал снова.
— Входи, — нехотя отозвались изнутри, словно незваным гостям здесь были совсем не рады.
Синь Ютао сидел на кровати. Увидев переступившего порог Сяоцю, он изумленно вскинул брови:
— Ты? Зачем явился?
Его комната была точно такой же тесной, как и у остальных, но сплошь загромождена дорожными сундуками и узлами. Некоторые, судя по всему, ни разу не открывали: они уже успели покрыться тонким слоем пыли.
— Поговорить.
Сяоцю опустился на стул у самого входа, оказавшись прямо напротив хозяина комнаты. Тот подобрался, сверля гостя подозрительным взглядом:
— Здесь тебе не подворье в деревне Цзинху. Смотри в оба — сам себе беду накличешь.
Сяоцю усмехнулся:
— Похоже, ты ничуть не изменился. Пик Взращивания Духа на тебя совсем не действует. Вот об этом давай и потолкуем.
— Не о чем нам толковать, — вспылил принц, решив, что гость насмехается над его топтанием на месте: ведь у него до сих пор не открылось ни единой заставы.
— Ладно тебе. На самом деле я пришел спросить у тебя совета.
— У меня? Совета? — Синь Ютао опешил. Он спустил ноги с постели, торопливо обулся и недоверчиво смерил Сяоцю взглядом с головы до пят. — Сразу предупреждаю: брось свои штучки, меня вокруг пальца не обведешь... И о чем же ты хотел спросить? — любопытство все же пересилило надменность.
— Скажи: если человек тебя ненавидит и презирает всей душой, но не выказывает этого, а напротив — вдруг приносит извинения и предлагает мир... почему он так поступает?
Синь Ютао понимающе протянул:
— А-а, ты про собрата по дао Шэнь Цзи. — Он выдержал паузу, с лукавым прищуром разглядывая собеседника. — Ну так постигшим дао чужды мирские страсти и раздоры. У него ведь открылись все семь застав, вот и натура изменилась. Тебе бы радоваться да верить в его искренность.
Сяоцю сразу уловил яд в его тоне:
— Разве не ты жаждал увидеть схватку двух сторон? Разве не ты хотел, чтобы я засучил рукава и ринулся отвоевывать себе место? Так окажи мне эту пустяковую услугу.
Когда-то Синь Ютао пытался выступить посредником от имени Шэнь Гэна и без обиняков дал понять, что мечтает наблюдать за дракой со стороны, стравив тигров. Напоминание об этом заставило принца смутиться:
— Выходит, ты еще помнишь мои слова?
— Помню. И помню куда больше, чем тебе кажется.
— Ты!.. — лицо Синь Ютао мгновенно залила густая краска. Он знал, что этот выпад рано или поздно последует, но сдержать досаду не смог. Как же он корил себя за оплошность месячной давности, когда сболтнул этому дикарю о своем позорном поражении во дворцовых распрях!
— Ты сам говорил, что игра — это битва, — добавил Сяоцю. — Неужели тебе не хочется сыграть и в эту?
Поняв, что ошибся и Му Синцю вовсе не собирается шантажировать его той тайной, Синь Ютао сухо кашлянул:
— Ты и правда пришел за моим советом?
— Да. Мне кажется, из всех здешних учеников только ты способен разглядеть истинную суть этой игры.
Похвала от человека, которого принц втайне опасался, пусть даже двусмысленная, не могла не польстить. Синь Ютао изо всех сил пытался скрыть торжество, но самодовольная улыбка сама собой проступила на лице. Снова покашляв, он напустил на себя таинственный и важный вид:
— Это зовется не сутью. Это — правила.
— Вот как?
— По правде говоря, порядков ортодоксии горы Паншань я толком не знаю, но ведь многие законы в мире схожи. Обычаи царского дома Сицзе применимы и здесь. Если хочешь понять, почему Шэнь Цзи извинился, для начала уясни положение каждого из вас.
— Мы оба — ученики Паншаня. Разница лишь в том, что за его спиной древний даосский клан, а я явился из поселка Елинь.
— Ха! Гордыни тебе не занимать, а все оттого, что мало повидал свет, — Синь Ютао подошел ближе, небрежно отпихнув ногой дорожный тюк, и глаза его азартно блеснули. — Разве можно равнять захолустный поселок с родовитым даосским кланом? Скажи-ка, кто в твоем Елине пользовался наибольшим почетом?
— Семья Шэнь Хао. Его отец — начальник поселения, самый богатый господин в поселке, его усадьба...
— Довольно, довольно! — перебил принц. — А теперь ответь: живя в Елине, посмел бы ты, особенно глядя в глаза господину Шэню, заявить что-то вроде: «Наш род Му и ваш род Шэнь»?
Сяоцю задумался. Прежде он не придавал значения подобным мелочам. Помотав головой, он ответил:
— Нет. Лю Эр с передней улицы однажды ляпнул, будто приходится господину Шэню дальним родичем, так его потом жестоко отругали.
— Вот видишь! Та же стать. В ортодоксии горы Паншань клан Шэнь — это те самые господа, а ты по-прежнему безродный Сяоцю, и положение твое ничем не лучше, чем у того Лю Эра.
— Но господин Шэнь никогда ни перед кем в поселке не извинялся.
— Потому что его положение недостаточно высоко! — Синь Ютао вошел в раж. Блистать познаниями в человеческой природе и правилах светской жизни было куда занятнее, чем сидеть и медитировать. — Что есть истинное презрение? Это не брань и не попытка втоптать тебя в пыль. Истинное презрение — когда тебя попросту не замечают. В городе Сицзе я облачался в драгоценные шелка и вкушал изысканные яства, но разве мне было дело до имен портных и поваров? Вокруг меня сновали толпы слуг, исполняя любые прихоти, но разве я помнил хоть одно их имя? Вот это и есть презрение! Чтобы стать моим врагом, нужно сперва сравняться со мной в положении. В деревне Цзинху все смешалось, но то было временно. Здесь, на пике Взращивания Духа, изначальный порядок вновь берет свое.
— Выходит, Шэнь Цзи извинился лишь из презрения? — Сяоцю окончательно сбился с толку. Законы знати казались ему верхом нелепости и противоречий.
— Именно так, — Синь Ютао самодовольно повел плечом, вновь обретая утраченное было чувство превосходства. — Он приносит извинения, вы их принимаете — и делу конец. Отныне никто больше не станет судачить, будто Му Синцю дерзнул мстить клану Шэнь или бросил вызов наставнику Ян. Для тебя подобные слухи — предмет гордости, а для клана Шэнь — несмываемый позор. Представь, если бы в Сицзе мое имя изо дня в день трепали рядом с именем какого-нибудь поваренка, пусть даже в добром ключе — я сгорел бы со стыда!
До Сяоцю начало доходить:
— Значит, Шэнь Цзи и впрямь решил, чтобы мы впредь не лезли в дела друг друга?
— Ха-ха! — звонко рассмеялся принц, качая головой. — Эх ты, так и остался мальчишкой из Елиня. Я слышал о вашем вчерашнем ночном сговоре и о том, как ты объявил о раскрытии трех даньтяней. Неужели ты думаешь, что у клана Шэнь нет собственного замысла мести?
— Я знаю, что через пять лет Шэнь Гэн явится убивать.
— Вот тебе и ответ! Все предельно ясно. Ты и твои земляки принадлежите Шэнь Гэну. И только ему одному! Если Шэнь Цзи встрянет за брата, это станет позором для Шэнь Гэна. Если наставник Ян вступится за сына, это опозорит ее саму. Кто она такая? Заклинатель возвращающегося ветра на ступени звездопада! Прояви она к безродному мальчишке хоть каплю открытой ненависти — и это пятном ляжет на всю ее оставшуюся жизнь.
— Спасибо, — Сяоцю поднялся. Пожалуй, услышанного было довольно. Речам Синь Ютао нельзя было внимать слишком долго и уж тем более верить безоглядно: нужно было держать ухо востро, чтобы принц не утянул его за собой в омут.
Тот, впрочем, еще не насытился беседой. Облизнув губы, он бросил вдогонку:
— А ты приметил? На пике Взращивания Духа все выстраиваются строго по номерам покоев, плечом к плечу почти не ступают. И никто больше не толкается локтями за лучшее место. Скажи, разве это не благодать?
— Не знаю, — подумав немного, ответил Сяоцю и толкнул дверь.
Синь Ютао самодовольно крутанулся на пятках и запрыгнул обратно на постель, решив вздремнуть. Если Му Синцю примет за чистую монету хотя бы половину сказанного, он шагнет еще дальше по стезе помрачения разума — если, конечно, в его теле действительно таится семя скверны.
«Он поверит, — тихо пробормотал принц. — Ведь я сказал чистую правду. Хех, раз не удалось силой заставить тебя впасть в одержимость, я помогу тебе стать одержимым».
Послеполуденные занятия проходили в чертоге Семи светил. Этот просторный зал, также вырубленный прямо в толще горы, немного уступал по размерам чертогу Памяти патриархов, а вдоль его стен тянулись деревянные стойки с самым разнообразным оружием.
— Вы еще не завершили сгущение ци в дань и не способны творить заклятия пяти стихий, — произнесла наставник Ян Баочжэнь, указывая на стойки. — Однако основам сотворения чар необходимо учиться с самого начала. Выберите оружие, к которому лежит душа, и обращайтесь с ним как со своим духовным артефактом.
Большинство учеников потянулись к мечам, и Сяоцю не стал исключением. С тех пор как на его глазах Ли Юэчи сразил змеиного демона, юноша упрямо верил, что истинному даосу подобает носить лишь драгоценный клинок. Некоторые взяли железные линейки или шесты; девушки же предпочли оружие полегче — вроде боевых вееров и жезлов жуи.
Ян Баочжэнь явила собственный духовный артефакт — нефритовый жезл жуи насыщенного зеленого цвета. Предмет в руках наставника тотчас приковал к себе внимание учеников, особенно Сяоцю.
— Всякий даос, завершивший сгущение ци в дань, обязан сотворить себе духовный артефакт, который, вероятнее всего, будет сопровождать его до конца дней. О бесчисленных достоинствах артефактов вам поведают другие наставники, я же научу вас, как обращаются с ними последователи ветви пяти стихий. Запомните: юноши держат артефакт в левой руке, девушки — в правой.
Держа жезл в правой руке, Ян Баочжэнь подняла левую и прижала большой палец к безымянному, а остальные три выпрямила, оставив между ними зазоры.
— Это заклинание пламени дао — не только приветствие собратьев, но и основа для сотворения чар. Столкнувшись с нечистью, вы этим жестом мгновенно пробудите духовный артефакт и воздвигнете защиту. А теперь повторите за мной.
Освоить движение оказалось нетрудно: ученики изо дня в день обменивались этим приветствием, с той лишь разницей, что теперь заведенная за спину рука сжимала учебное оружие, а кланяться не требовалось.
Затем Ян Баочжэнь показала семь основных положений заклинания пламени дао: рука за спиной оставалась неподвижной, тогда как сложенная в знак свободная кисть замирала у груди для защиты сердца, поднималась над плечом для прикрытия головы, опускалась к земле для защиты нижнего пояса — и так далее.
И пусть духовные артефакты в руках учеников были лишь обычными вещами, не способными сотворить ни одного заклинания, все прилежно отрабатывали стойки, стараясь повторить каждое движение с величайшей точностью.
— В даосском учении насчитывается сто восемь базовых формул, и заклинание пламени дао — лишь одна из них. Каждая заключает в себе множество перемен, образуя в общей сложности девятьсот шестьдесят один боевой прием. Те из вас, кто уже твердо решил посвятить себя ветви пяти стихий, обязаны упражняться с сегодняшнего дня, пока эти движения не войдут в плоть и кровь. Впрочем, даже тем, кто выберет иную стезю, надлежит овладеть ими в совершенстве. За пределами великого дао рыщут демоны, и никто не поручится, что вы избежите опасности. Искоренять зло и сокрушать скверну — священный долг каждого даоса!
Сяоцю невольно поразился, услышав от Ян Баочжэнь речи, столь похожие на наставления Мэн Юаньхоу. Оба принадлежали к ветви пяти стихий, однако один непрестанно призывал идти наперекор небу, а другая ратовала за то, чтобы следовать воле небес — казалось, они были выходцами из совершенно разных миров.
Но куда сильнее юношу потряс сам нефритовый жуи в руках наставника. И цвет, и очертания — все точь-в-точь повторяло тот самый артефакт, на котором Шэнь Цзи спускался к расселине, разве что сам жезл был чуть меньше размером.
Человек не способен увидеть во сне то, чего никогда не встречал наяву. Слова Синь Ютао внезапно обрели в глазах Сяоцю пугающую весомость: в той пещере он пережил далеко не одно смертельное испытание.