Тягучий месяц заточения наконец подошел к концу.
Далян Шэнь Сюмин открыл глаза и глубоко вдохнул напоенный теплом воздух, завершая утренний урок созерцания. Поднявшись, он подошел к окну и поглядел на далекие горные кряжи, скованные лютой зимней стужей. В который раз юноша дивился чудесам заклинательства: заботясь о новоприбывших учениках, даосы хранили на пике Взращивания Духа вечную, благодатную весну.
Комната была совсем тесной — метра два с небольшим в ширину, около двух в высоту и чуть больше трех в глубину. Дверь и окно делили одну стену; под подоконником примостились простой стол и стул, где аккуратным строем лежали кисти, тушь, бумага, тушечница и крошечная курильница. Деревянный пол от времени растрескался, но сверкал безупречной чистотой — ни соринки, ни щепки. У стены высилась незамысловатая стойка с умывальным тазом и полотенцем, а в самой глубине стояло низкое ложе, под которое был задвинут плетеный короб.
Таково было обычное жилище каждого нового ученика. За исключением Шэнь Хао, остальные ребята из поселка Елинь были счастливы получить собственный угол. Прежний Далян прыгал бы от восторга, достанься ему подобная комната, но скорбь о погибшем брате до сих пор не отпускала его.
«Служителю пути ведомы и радость, и гнев, и печаль, однако сердце даоса обязано уподобиться глади спокойного озера, — не раз учил его наставник Линь, когда старшие взяли осиротевшего юношу под особую опеку после гибели Эрляна. — Озерная гладь в точности отражает и плывущие по небесам облака, и травы у кромки берега, но сама остается недвижной. Тебе незачем насильно стирать прошлое из памяти, однако не позволяй ему властвовать над собой».
Скорбеть, не разрушая себя скорбью, — Далян Шэнь Сюмин пока не овладел этой мудростью. Он сжал пальцами две медные монеты, и рожденный созерцанием покой в мгновение ока разбился вдребезги под натиском горькой ярости и тоски.
— Далян, — раздался от порога знакомый голос.
— Сяо… — юноша резко вскинул голову и, заметив столь близкий силуэт, не веря глазам, потер веки: — Брат Сяоцю! Я думал, тебя только завтра выпустят!..
Сяоцю широко улыбнулся, неловко поправил высокий пучок волос на макушке, скрепленный длинной шпилькой, и оглядел свое темно-синее даосское одеяние:
— Мне зачли тот день, когда завели в пещеру. Утром пришел наставник, привел меня сюда, выдал это платье и завязал волосы… С непривычки жутко неудобно.
— И не говори! Первую пару дней мне на голове тоже все было непривычно, только сейчас стало получше. Эх, если бы только Эрлян…
Улыбка сошла с лица Сяоцю. В руке Даляна тускло блеснули монеты — наследие Ли Юэчи, павшего заклинателя пяти стихий. Всего их осталось десять штук, и каждому из мальчишек Елиня досталось по одной.
Далян вытащил из-под кровати короб, бережно достал оттуда несколько предметов и опустил на столешницу:
— Мне передали вещи Эрляна. Жаль, так и не дали взглянуть на него перед… перед самым концом.
На дереве стола лежали коробочка с пилюлей ста умащений, одна золотая квинтэссенция, десять серебряных, крошечный кожаный мешочек и половинка медного кольца. Последние две вещицы также принадлежали Ли Юэчи; в свое время подростки хотели вернуть их мастерам Паншаня, но Нин Цивэй дозволил оставить находки себе.
— Мне передали последнее слово Эрляна, — голос Даляна сорвался на глухой, сдавленный хрип. Он со всей силы уперся кулаками в столешницу, пережидая подступивший к горлу ком, и лишь немного погодя совладал с собой: — Эрлян завещал золотую и серебряную квинтэссенции мне, пилюлю ста умащений и обломок кольца — тебе, а кожаный мешочек и медную монету просил отдать… Сяо Цинтао.
Сяоцю смотрел на оставленные вещи, не проронив ни звука. В его глазах отражались эти предметы, а взгляд казался пугающе, неестественно спокойным.
Далян опешил: куда подевался тот пламенный, кипящий жизнью Сяоцю, которого он знал с малых лет? Неужели месяц покаяния в пещере так перековал человека? Поколебавшись, Далян пододвинул россыпь квинтэссенций товарищу:
— Я хочу отдать это… тебе. Все до крупицы. Потому что… потому что…
— Потому что я отомщу за него, — закончил Сяоцю и поднял на друга тяжелый, непоколебимый взгляд. — Мы вместе отомстим за Эрляна. Шэнь Гэну назначили пять лет покаяния? Что ж, мы подождем его эти пять лет.
— Да! — с жаром выдохнул Далян, с облегчением узнавая прежнего верного товарища. — Но вся надежда на тебя. Ты хотя бы врата слуха распахнул, а я до сих пор ни единых врат чувств открыть не сумел.
Сяоцю едва заметно улыбнулся, так и не обмолвившись о том, через что прошел на скале Покаяния. Он протянул руку и забрал со стола пилюлю ста умащений и таинственный обломок кольца:
— Поступим так, как велел Эрлян. Это его последняя воля, нарушать ее мы не вправе.
Далян помедлил, согласно кивнул, спрятал квинтэссенции обратно и пододвинул кожаный мешочек вместе с монетой:
— Передай это Сяо Цинтао сам.
— Что такое?
— Ненавижу клан Пэй.
Ведь именно из-за того, что Пэй Цзыхань струсил перед Шэнь Цзи и навязал поединок Сяоцю, Эрляну пришлось выйти один на один против безжалостного Шэнь Гэна. Сам Сяоцю понимал: прямой вины брата и сестры Пэй в случившемся было не больше, чем его собственной или Фанфан, однако на тех, в ком текла кровь не-демонов, людская злоба всегда обрушивалась в первую очередь. Не став спорить, Сяоцю взял мешочек и монету в руку.
— Как там Шэнь Цзи?
Лицо Даляна тут же омрачилось:
— Растет с ужасающей быстротой, прямо не по дням, а по часам. За один-единственный месяц, говорят, открыл все семь врат чувств! Ты как раз вовремя вернулся: сегодня конец месяца, день почитания предков. Наставники будут проверять успехи каждого ученика. Все твердят, что Шэнь Цзи первым среди нашего набора удостоится шпильки полного плода дао.
Плод дао был другим названием ступеней совершенствования, и открытие семи врат чувств считалось лишь начальным порогом: стоило распахнуть хотя бы одни врата, как послушник получал особую шпильку, а преодолевшим все семь рубежей вручалась шпилька полного плода дао. Сяоцю помнил об этом: когда-то Фанфан подробно рассказывала ему об этих ступенях.
— Вот и славно, — все так же невозмутимо отозвался он.
Пик Взращивания Духа укрывался в самом сердце бескрайних горных хребтов. Издали он казался исполинским конусом: пусть вершина его не взмывала в заоблачную высь так же горделиво, как пик Патриарха, зато подножие и склоны занимали куда большую площадь. Всюду шумели дремучие леса; домики новых учеников были построены на склонах горы в окружении высоких и низких деревьев, соединяясь в группы по тридцать-пятьдесят жилищ. Между ними не было никаких оград — лишь извилистые лесные тропы связывали их воедино.
Комната Сяоцю находилась по соседству с комнатой Даляна. Стоило им выйти на вымощенную дорожку, как к юноше приковались десятки взоров: одни приветливо кивали вернувшемуся, другие шептались за спиной, тыча в него пальцами.
— Откуда здесь столько незнакомцев? — вполголоса спросил Сяоцю. В их секторе жило не менее трех десятков учеников, и добрую половину из них он никогда не встречал на подворье деревни Цзинху.
— Это те, кто остался с прошлых лет, — пояснил Далян, понизив голос. — Они так и не сумели открыть врата чувств, вот их и оставили здесь, упражняться вместе с нами. Слыхал я, будто тех, кто совсем безнадежен, ссылают в обитель Прикладных ремесел. Там обучают лишь мирским ремеслам, и путь к дао для них закрывается навсегда. До дрожи боюсь, что и меня однажды отправят туда же…
— Не отправят. Не забивай себе голову ерундой, — твердо отрезал Сяоцю. — Ты вот-вот совершишь прорыв. Никто из поселка Елинь не попадет ни в какую обитель Прикладных ремесел.
Столовая была общей сразу для двух жилых групп; внутри выстроились три длинных стола. Там Сяоцю встретил остальных ребят из родного поселка: обрадовавшись до глубины души, они тут же подбежали к нему. Не было лишь Фанфан — впрочем, во всем обеденном зале не виднелось ни единой ученицы.
— Девчонок поселили по другую сторону, — усаживаясь напротив Сяоцю, недовольно проворчал Шэнь Хао, которому такие порядки горы Паншань пришлись не по вкусу. — Теперь с Фанфан и словом перемолвиться трудно.
— Да брось, на общих занятиях мы видимся каждый день, чего тебе еще? — возразил простодушный Лэнцзы Му Фэйхуан.
— Это совсем не то! На занятиях положено отрешиться от посторонних мыслей, там даже слова сказать нельзя. Мы когда с ней нормально разговаривали?
— А вот Далян вчера разговаривал! — выпалил Лэнцзы и тут же повернулся к Сяоцю: — Брат Сяоцю, ты слышал? Шэнь Хао уже открыл и врата слуха, и врата обоняния! Да еще и громовое бедствие благополучно пережил! Среди всех новичков он теперь в первых рядах!
Шэнь Хао оттолкнул Му Фэйхуана, но на лице его промелькнула тень самодовольства:
— Хватит меня расхваливать. В первых рядах идет Шэнь Цзи, да и помимо меня способных хватает. Сегодняшняя проверка все покажет.
— Поздравляю, придется мне поднажать, — отозвался Сяоцю. Он сглотнул слюну и заозирался в поисках еды: питаться всего раз в день целый месяц ему прежде никогда не приходилось.
— Вообще-то брат Сяоцю открыл врата чувств раньше всех, даже раньше Шэнь Цзи, — заступился за товарища Далян, и ребята дружно закивали. — Просто потерял целый месяц, но быстро всех догонит. А вот с Фанфан странно вышло… Сказала вчера, что до сих пор не открыла ни единых врат. В голове не укладывается!
В зале, где сидело человек шестьдесят-семьдесят, разом воцарилась тишина. Разговоры смолкли, все выпрямили спины. Прямо из воздуха без единого звука опустились фарфоровые чаши, в точности замерев перед каждым: больше половины чаши риса с несколькими стеблями зелени сверху — еда была еще более пресной, чем на подворье деревни Цзинху, и точно такой же, какой тогда питались Шэнь Гэн и Шэнь Цзи.
Ученики дружно подняли чаши, размеренно и чинно пережевывая скромное угощение. Даже привередливый Шэнь Хао не выказал недовольства. Понимая, что за месяц упустил изучение здешних правил, Сяоцю не стал задавать лишних вопросов и принялся быстро есть, опустошая чашу. Насытившись, он шепотом поинтересовался:
— А обедом и ужином здесь кормят?
— Кормят, — улыбнулся Шэнь Хао, но тут же вздохнул: здешняя еда вставала ему поперек горла. — Брат Сяоцю… тяжело пришлось за этот месяц?
— Я… — Сяоцю нахмурился. — Я почти ничего не помню.
И это было чистейшей правдой. Время, проведенное в пещере, казалось бесконечным сном: пока он длился, все ощущалось пугающе явственным, но стоило очнуться, как морок растаял, оставив лишь смутные, бессвязные обрывки.
Шэнь Хао сочувственно похлопал его по плечу и расспрашивать больше не стал.
Покончив с едой, ученики вышли на тропу, ведущую к чертогу Памяти патриархов. Сегодня был особенный день: им предстояло пройти ежемесячную проверку успехов, после чего совершить поклонение патриархам-основателям прошлых поколений. Новых учеников уже предупредили: это крайне важный порядок, и отнестись к нему следует со всей серьезностью.
Чертог Памяти патриархов скрывался в исполинской горной пещере с двумя отдельными входами — для юношей и для девушек. В зале на полу рядами лежали круглые циновки, и ученики рассаживались по своим секторам. Фанфан Сяоцю так и не разглядел, зато приметил принца Синь Ютао. Тот сидел с каменным лицом и, невзирая на шепотки и косые взгляды окружающих, делал вид, будто вовсе не замечает вернувшегося товарища.
Шагах в двадцати братья Пэй поклонились Сяоцю, но приблизиться не посмели: после случившегося они старались держаться от выходцев из Елиня как можно дальше.
Сяоцю ответил поклоном, продолжая цепким взором скользить по рядам собравшихся.
— Девчонки на своей половине, отсюда их не разглядеть, — с улыбкой шепнул Шэнь Хао.
Сяоцю тоже улыбнулcя, но промолчал. Он искал вовсе не Фанфан. Его взгляд выискивал другого человека — того единственного, чье появление могло напомнить, что же на самом деле произошло за минувший месяц.
И этот человек появился.
Пришел Шэнь Цзи.
Почти все взгляды в чертоге немедленно обратились к нему, однако сам он смотрел лишь на одного человека.
— Собрат по дао Му Синцю, приветствую тебя, — неторопливо подойдя, произнес он. Всем своим видом — холодным, бесстрастным, тронутым едва заметной тенью затаенной печали — он поразительно походил на старшего брата.
— Я вспомнил! — Сяоцю вскинул руку, указывая прямо на Шэнь Цзи, и туман в голове наконец рассеялся. — Ты приходил ко мне в пещеру! И бросил мне вызов!
— О чем ты толкуешь? — на лице Шэнь Цзи отразилось искреннее изумление. — Ступив на пик Взращивания Духа, ученик не имеет права покидать долину целых три года. Таков нерушимый закон ортодоксии горы Паншань с древнейших времен. Как бы я мог явиться к тебе?
Шэнь Хао и остальные юноши закивали, безмолвно подтверждая: слова Шэнь Цзи были чистой правдой.
Сяоцю пристально смотрел на Шэнь Цзи. Та встреча стояла перед глазами живее яви; сказанные в темноте слова он помнил вплоть до единого звука. А главное — изумрудный нефритовый жезл жуи в руках пришельца до сих пор горел в памяти зеленью.
Как могло оказаться, что ничего этого вовсе не происходило?