Всегда самый простодушный и смирный из них, Далян Шэнь Сюмин, к всеобщему удивлению, первым разузнал, что кроется за понятиями «мирские узы» и «узы дао». За вечерней трапезой он с упоением делился новостями с приятелями.
С тех самых пор, как Чжоу Пин бросил вызов Сяоцю, в трапезной впервые стоял такой невообразимый гомон. Послушники сгрудились вокруг столов, оживленно и шумно переговариваясь. Лишь Чжоу Пин с горсткой сторонников держались особняком: они хмуро жевали, время от времени бросая на Сяоцю косые взгляды и считая его главным виновником этого неподобающего шума и нарушения благочестивого порядка.
— Идущим по пути дао тоже дозволено жениться и заводить детей! — Далян от возбуждения едва не забыл про еду. — До обретения плода дао ступени звездопада это зовется мирскими узами, а после — узами дао. И те и другие кличут любовным бедствием. Каждый даос проходит через них по разу, и лишь тот, кто способен мечом мудрости отсечь нити страстей, восходит на новую ступень.
— У родителей Шэнь Гэна и Шэнь Цзи точно узы дао, — предположил Шэнь Хао. — Наставник Ян ведь заклинатель возвращающегося ветра на ступени звездопада!
— А вот и нет, — покачал головой Далян. Оглядевшись по сторонам, он понизил голос до шепота: — Я разузнал доподлинно: у них как раз мирские узы, и бедствия они так и не преодолели. До ступени звездопада они добрались лишь благодаря особым средствам, но теперь их путь заказан — более высокого плода дао им вовек не снискать.
— Так отсекли бы сперва мирские узы, а как продвинулись бы в совершенствовании — связали бы узы дао! Неужто так сложно? — рассудил Шэнь Хао, сочтя родителей Шэнь Гэна не слишком сметливыми.
— Кабы все было так просто! Мирские узы и узы дао не могут связать одних и тех же людей. Меч мудрости рубит нити чувств начисто — как потом срубленное свяжешь заново?
Му Фэйхуан в последнее время сделался неразговорчив и замкнут, и его место подле товарищей занял Гуань Цзиньу по прозвищу Шуньцзы. Он понимающе хмыкнул:
— Это что же, словно жениться дважды? Случись такое у нас в поселке Елинь, человека бы засмеяли и презирали до конца дней.
— Много ты смыслишь! — Далян и впрямь выведал все до мельчайших подробностей. — Искусство высоких даосов велико: ради мирских уз им даже являться во плоти не надобно — достаточно послать двойника. Избранниками их чаще всего становятся простые смертные, не способные распознать подмену. Это зовется «вложить чувства, но не осквернить плоть», дабы мирская грязь не коснулась истинного тела.
— Вон оно как, оказывается... — товарищи удивленно зацокали языками. — А что же родители Шэнь Гэна?..
— Они совершили роковую ошибку. Оба были совершенствующимися, а связали себя мирскими узами. В итоге разрубить их так и не смогли, и эта связь тянется по сей день, уже долгие-долгие годы. Говорят, сам мастер сетовал: с их-то врожденным дарованием они могли бы взрастить куда более великие плоды дао.
Когда суть дела наконец прояснилась, Гуань Цзиньу с плутовской усмешкой повернулся к молчаливому Сяоцю:
— Брат Сяоцю, а вы с Фанфан какие узы связывать надумали?
Встретив десятки любопытных и завистливых взглядов, Сяоцю смущенно почесал в затылке:
— Вы что, забыли про закон «Следования небесам»? Мысли вразброд, еду забросили... Неужто гора Луаньцзин вам настолько покоя не дает?
— Да при чем тут гора Луаньцзин! Мы о тебе и Фанфан говорим! — не отступал Шэнь Хао. — Вы оба на пути совершенствования, стало быть, вам суждено связать узы дао!
— Рано нам еще о таком толковать, — оборвал расспросы Далян. — Главное — уяснили, что к чему. Давайте-ка есть: брату Сяоцю еще на скалу взбираться, да и нам вечернее радение совершать.
Мальчишки вновь взялись за чаши. По правилу каждый кусок полагалось пережевывать тридцать шесть раз; поначалу стук челюстей звучал вразнобой, но вскоре выровнялся в единый размеренный ритм. Сяоцю ел без аппетита: его думы занимали вовсе не мирские узы, узы дао и Фанфан, а бабушка Фэн. Он окинул взглядом товарищей, но смолчал, так и не решившись заговорить.
Покончив с ужином, Сяоцю отправился к Синь Ютао.
Принц царства Сицзе сидел на постели, свесив голову набок и пребывая в полудреме. Заслышав шаги, он торопливо выпрямился, вытер шелковым платком слюну у рта и недовольно процедил:
— Стучать перед тем, как войти, — простейшее правило приличия...
Сяоцю повернулся и дважды стукнул костяшками по дверному косяку:
— Я хочу спросить тебя кое о чем.
Синь Ютао слегка нахмурился:
— Ты кем меня возомнил? Своим советником? У тебя целая орава прихвостней, чего к ним не идешь?
— Не хочу отвлекать их от постижения пути. А тебе все равно нечем заняться, — Сяоцю выразительно скользнул взглядом по его губам.
Синь Ютао снова мазнул платком по рту и, убедившись, что слюны нет, с досадой вздернул подбородок и надменно махнул рукой:
— У меня есть врожденный дар, какого нет у вас. Мне незачем изнурять себя трудами — придет срок, и все свершится само собой.
В этот миг с его колен на тюфяк соскользнул маленький фарфоровый флакон. Сяоцю пригляделся: вещица показалась смутно знакомой.
Синь Ютао торопливо задвинул флакон за спину, кашлянул и заговорил с нарочитой строгостью:
— Чего тебе еще надо? Все равно от моих речей никакого толку: ты и в грош их не ставишь! Я втолковывал тебе, что клан Шэнь намерен навечно пригвоздить вас к положению никчемных рядовых послушников, а ты ни с того ни с сего полез на скалу. Неужто думаешь, это возвысит твое положение?
— А ты хотел, чтобы я без всякой причины бросил вызов Шэнь Цзи и наставнику Яну, а затем с пылающим от ненависти сердцем впал в скверну?
Застигнутый врасплох, Синь Ютао лишь презрительно хмыкнул. Му Синцю оказался чуть сметливее, чем он предполагал, но лишь на самую малость.
— Как бы там ни было, ты обязан признать: в моих словах есть резон.
— Разумеется. Потому я и пришел к тебе за советом.
— Обойдешься. Все, что должно, я уже сказал. Проваливай.
— То, о чем я хочу спросить, никак не касается Шэнь Гэна.
— Вот как? — Синь Ютао чинно расправил плечи, напустив на себя менторский вид взрослого наставника, однако в его глазах вспыхнул неподдельный интерес. — Неудивительно, что тебе не дается закон «Следования небесам». Слишком уж ты любопытен и вечно суешь нос не в свои дела.
— Помнишь тот синий цветок скверны?
— Еще бы, — Синь Ютао мгновенно насторожился, решив, что Сяоцю явился сводить старые счеты. — Я ведь предупреждал вас не трогать его, но вы сами не послушались...
— Да постой ты, — отмахнулся Сяоцю. — Я вот о чем думаю: почему этот цветок распустился прямо напротив двора бабушки Фэн? Почему мастер горы Паншань разглядел нашу беду за сотни километров оттуда? И главное: почему бабушка Фэн, прожив в поселке Елинь больше десятка лет, покинула его в самый последний миг?
— А что она за птица, эта твоя бабушка Фэн?
— Она из учениц горы Луаньцзин. Ее зовут Фэн Жухуэй.
Синь Ютао протяжно выдохнул и легкомысленно бросил:
— Девять великих ортодоксий дао постоянно рассылают могущественных даосов по всем уголкам священной династии Талисмана: кто-то отбирает учеников, кто-то следит за нечистью, а иные просто ищут уединения, пока не вмешиваются в дела смертных. Прожить десять лет на одном месте — дело обычное. А то, что твоя Фэн Жухуэй сбежала перед самой бедой — так семени скверны испугалась, только и всего!
Прежде Сяоцю думал точно так же, однако недавний разговор о мирских узах и узах дао натолкнул его на свежую мысль:
— Похоже, тут кроется нечто большее. Бабушка Фэн и мастер Паншаня... кажется, они связаны.
— Связаны? Чем? — изумился принц.
Сяоцю припомнил свой первый визит в зал Первоосновы сущего на пике Патриарха несколько месяцев назад. Тогда глава ветви Тайных таинств Цзо Люин передал через служанку слова, обращенные к Нин Цивэю: «Надеюсь, принимая решение, мастер не поддался влиянию Фэн Жухуэй».
— Прежде их связывали узы дао, — произнес Сяоцю и тут же добавил: — Во всяком случае, мне так кажется.
— А вот это уже занятно! — Синь Ютао соскочил с постели и, босой, принялся мерить шагами комнату; лицо его прямо-таки сияло от азарта. — Фэн Жухуэй из ортодоксии Луаньцзин, набирать учеников на землях Паншаня она никак не могла. Раз исчезла перед самым появлением нечисти — значит, и надзора за демонами ей поручено не было. Остается лишь одно: тайное уединение.
Он замер, устремив взор к потолку и размышляя:
— Старые возлюбленные, глухой поселок Елинь, семя скверны... Сколько же совпадений! Скажи, эта твоя Фэн Жухуэй — писаная красавица?
— Низенькая, пухлая и добродушная старушка.
— Значит, была писаной красавицей в юности. Ну и вкусы у вашего мастера... А к поселку Елинь она проявляла какой-нибудь особый интерес?
Сяоцю напряг память:
— С жителями она почти не зналась. Только Фанфан часто к ней захаживала. Да еще бабушка Фэн советовала нам бежать в город Сицзе — говорила, там живет ее старая подруга, у которой можно найти приют.
Синь Ютао вернулся на постель, подпер щеку ладонью и надолго погрузился в раздумья.
— Есть у меня одна дерзкая догадка.
— Выкладывай.
— Затерянный поселок Елинь был их тайным уголком для свиданий. Но тайна каким-то образом выплыла наружу, и туда нагрянуло семя скверны! Его истинной целью были вовсе не вы, сопливые мальчишки, а сама Фэн Жухуэй или даже мастер. Вы же просто подвернулись под руку и отвели удар от них. Мастера заела совесть, оттого он и забрал тебя на гору. Да и корень дао, чего доброго, вы получили только благодаря его вмешательству!
Предположение звучало чересчур смело. Сяоцю покачал головой, не веря в подобное, и решил добавить еще одну подробность:
— В ту ночь, когда ты ушел, нам повстречался мастер талисманов. Он ехал со стороны поселка верхом на ослике, в высокой шляпе; сам невысокий, а лицо длинное, вытянутое. Именно он сказал нам, что всех жителей Елиня утащило семя скверны.
Услышав о мастере талисманов, принц оживился еще больше:
— Низкорослый, с длинным лицом?.. Не припомню такого мастера ни в крепости Даэр, ни в крепости Сяоэр. Впрочем, он дело десятое. Мастер Паншаня и Фэн Жухуэй с горы Луаньцзин… хе-хе, вот это история!
Однако мысли Сяоцю занимало другое:
— Я хотел, чтобы ты рассудил: могли ли Фэн Жухуэй и мастер... заранее знать, что семя скверны вторгнется в Елинь? Особенно бабушка Фэн — она ведь прожила там добрых десять лет.
— Ортодоксии дао и скверна непримиримы, как огонь и вода! — отрезал Синь Ютао. — Знай они заранее, то устроили бы засаду и выжгли семя скверны одним ударом, а не стали бы безучастно смотреть, как твари уводят толпу смертных. Ты слишком много надумал.
Принц откинулся на тюфяки и махнул рукой, выпроваживая гостя:
— Шел бы ты лучше дальше по скалам карабкаться. Перед тобой один только клан Шэнь высится непреодолимой стеной, а ты замахнулся подозревать мастера и гору Луаньцзин! Возомнил себя будущим патриархом-основателем ортодоксии?
Сяоцю уже собрался уходить, как вдруг указал пальцем на забытый на ложе сосуд:
— А разве это не ароматическая мазь пятиузлового лазурного древа?
Синь Ютао в панике сгреб флакон в кулак:
— Не твоего ума дело! В городе Сицзе этого добра навалом. Вам такое не по карману, а для меня — все равно что чашка риса. И правил я никаких не нарушал!..
Он оправдывался так торопливо и сбивчиво, что Сяоцю прищурился:
— Это ведь тот самый подарок, что ты преподнес Чжан Линшэну. Ты украл его обратно!
Принц опешил. Сяоцю тихо усмехнулся и направился к выходу, а Синь Ютао крикнул ему вдогонку:
— Чжан Линшэн все равно тратит ее впустую! Она изначально... Сказано же тебе: не суй нос не в свое дело!
Сяоцю и не думал вмешиваться. Он по привычке отправился к скалам, вот только на сердце сегодня было тяжело. Он был послушником Паншаня, к тому же приведенным на гору лично мастером; сомневаться в своем спасителе казалось черной неблагодарностью. Но Сяоцю уже не был тем простодушным пастушонком из Елиня, каким был несколько месяцев назад: дерзкий призыв Мэн Юаньхоу идти наперекор небесам и ядовитые речи Синь Ютао о непреодолимой пропасти между благородными и безродными пустили глубокие корни в его душе.
Взбираясь по круче, он не переставал думать о бабушке Фэн и Нин Цивэе. Потеряв счет расстоянию, он опомнился лишь тогда, когда поднялся много выше обычного предела. Ледяной разреженный воздух стиснул горло, дыхание перехватило. Сяоцю торопливо стал спускаться, хватаясь за лианы и гася скорость падения. Когда его ноги коснулись тверди, сердце бешено колотилось в груди.
В эту ночь сон не шел. Виной тому были и холодное неприятие наставника Линя, и пугающий образ двадцати девяти скорбящих дев. Сяоцю ни с кем не делился тайной Безымянной ветви и изо всех сил пытался вытравить ее из памяти, но упоминание горы Луаньцзин и бабушки Фэн вновь разбередило затаившиеся в глубине души воспоминания.
Ему приснилась бабушка Фэн. Ее изборожденное морщинами старческое лицо таяло, молодея на глазах и становясь похожим на лик одной из тех скорбных преемниц Безымянной ветви. Только в ее чертах не было печали — лишь несокрушимая твердость и гордое величие. Губы женщины беззвучно шевелились. Сяоцю долго вглядывался в ее лицо, пока наконец не разобрал единственную фразу, брошенную наперекор давнему предостережению наставника Линя:
— Вот твое наследие.