Вскоре дождь превратился в сильный снегопад.
Словно кто-то смахнул в сторону скриншот, открывая следующий сезон: белая краска залила задний план, и осень исчезла без следа.
Пейзаж, совершенно не похожий на Каннам.
Возможно, они перенеслись сквозь само время.
— Онни, ты тоже здесь впервые?
— Да, милая. Матушка сама ни разу сюда не возвращалась.
Разница в возрасте между ними была такой, что они походили скорее на мать с дочерью, чем на сестёр, — называть их так казалось почти нелепым.
Старшие ученицы смотрели на Ёнхва тёплыми, снисходительными взглядами, словно на любопытное дитя.
— Ого.
Бохвадан оказался... ну...
Он совсем не походил на то величественное святилище духов, которое воображала себе Ёнхва, — место, где собирались грозные шаманы.
Здесь не было ни поминальных табличек в честь небесных богов, ни ярких красно-синих знамён, трепещущих на ветру, ни величественных статуй Будды.
Лишь тихий порядок: припорошенная инеем черепица крыш, потемневшие до цвета туши деревянные столбы, создававшие ощущение застывшей картины, написанной тушью, или, возможно, строгого кабинета глубоко принципиального учёного.
Лишь редкие мелкие детали намекали на то, что в этом храме почитали богов.
К этому времени мягкое снежное покрывало уже укутало двор, скрадывая каждый шаг и даря нежное тепло.
— Онни, а для чего вон то здание?
Отдельно стоящий флигель располагался чуть в стороне от остальных построек. Его атмосфера заметно отличалась — он был необычайно богато украшен. Ёнхва повернулась к старшим ученицам с этим вопросом.
Одна из них молча оглядела флигель, а затем заговорила задумчиво, словно силясь воскресить в памяти полузабытые знания:
— Хм... Кажется, там проводят обряды по усопшим.
— Обряды по усопшим?
— Джиноэги-кут. Похоронный ритуал.
— О!
Ёнхва негромко воскликнула, узнав название, которое уже слышала раньше.
— В прежние времена похороны часто проводили в святилищах. Поэтому для них и выделяли такое отдельное место.
Традиция, ныне утраченная.
Даже те, кто глубоко верил в шаманизм, больше не доверяли проведение похорон мудан.
— Ёнхва.
Ёнхва разговаривала со старшими ученицами, когда Хехва Босаль позвала её по имени. Девочка тут же подобралась и ответила с почтительным поклоном:
— Да, матушка.
Хехва Босаль, которая спустя столько долгих лет встретилась лицом к лицу со своей духовной матерью, выглядела заметно встревоженной, и это смятение трудно было описать словами. Медленно обведя взглядом стоявших рядом учениц, она произнесла:
— Мёнхва, Чхонхва, проверьте приехавших с нами слуг. Ёнхва, пойдём со мной.
— Да.
Хехва Босаль и Ёнхва шли молча, не торопясь.
Ёнхва просто следовала за наставницей, словно безмолвная тень.
Хехва Босаль привела её в уединённый уголок Бохвадана, куда никто не заходил, — к заброшенному флигелю, который, судя по всему, давно пустовал.
Несмотря на то, что он пустовал годами, здание несло на себе лишь благородные следы уходящего времени, оставаясь опрятным и чистым.
То тут, то там...
Едва заметные следы заботливых рук безмолвно свидетельствовали о том, что это место всё ещё жило в чьём-то сердце.
*……*
Хехва Босаль стояла, созерцая эту картину, и её лицо омрачилось сложной, нечитаемой гаммой чувств.
Спустя мгновение, взяв себя в руки, она тихо заговорила:
— Здесь я выросла. Была тогда примерно твоего возраста.
Примерно в десятилетнем возрасте великая мудан Ким Гым Сун приютила осиротевшую Хехва Босаль, сделав её своей ученицей.
Она была тогда даже моложе, чем Ёнхва сейчас.
Рядом со старшими ученицами, которые были намного старше неё, девочка чувствовала себя неловко и испытывала страх, но каким-то образом в глубине её сердца всё же поселилось тихое тепло.
В те времена учительница казалась ей холодной и строгой — неприступной горой, внушающей лишь благоговейный трепет и страх.
— Ах...
Только теперь Ёнхва поняла значение этого далёкого, туманного взгляда на лице наставницы.
Спустя десятилетия образ юной Хехва — испуганной, маленькой — наложился на образ стоявшей перед ней девочки.
Ёнхва тихо отступила назад, давая образу из прошлого больше пространства.
Просто замерев.
Она молча наблюдала, как снежинки опускались на сгорбленную спину матушки и не таяли, а лишь ложились ровным слоем.
◇ ◇ ◇
Старый колодец, небольшая колокольня и узкая деревянная веранда, с которой открывался живописный вид на горный хребет.
Хехва Босаль медленно шла вместе с Ёнхва, словно возвращаясь по тропе собственного детства.
Крутая узкая тропинка на склоне холма вела к задним покоям Бохвадана.
Холодную тишину поглощал мягкий хруст шагов по снегу, который вскоре затих позади них.
— Древнее божество-покровитель деревни обитало здесь так долго, что никто даже не знает его истинного возраста.
Когда они поднялись на вершину холма, их взору открылась широкая поляна, скрытая снизу густыми деревьями.
В голосе Хехва Босаль звучала слабая, щемящая тоска.
— Когда я была маленькой, часто поднималась сюда молиться. Под тем деревом-хранителем... Ох.
Теплота в её голосе внезапно сменилась тревожным диссонансом.
Опустошённая поляна. На ней остался лишь обугленный, уродливый пень — немое свидетельство чего-то сгоревшего и разрушенного.
Лишь огромный обхват основания доказывал былое величие дерева; сам ствол срубили уже очень давно.
Даже уцелевший пень кто-то намеренно просверлил насквозь и поджёг — теперь он стоял почерневший и гниющий.
В самом центре этой истерзанной раны...
Одинокий ржавый железный кол был вбит глубоко, словно огромный гвоздь, и торчал там один, прямо и зловеще.
— Что здесь, во имя всего святого, произошло?..
Судя по всему, это случилось не год и не два назад.
— Срубить дерево-хранитель... Что же здесь стряслось?
Следы были слишком странными для обычной вырубки.
Ёнхва почему-то показалось, будто едкий запах дыма и гари уже щекочет ей нос.
— Я не могу просто так это оставить. Мне нужно знать, почему это сделали.
Лицо Хехва Босаль посуровело. Спустившись с холма, она отправила Ёнхва вперёд.
— Возвращайся к сёстрам. Иди помоги им с делами.
— Да, матушка.
Ёнхва подавила бушевавшие внутри вопросы и послушно ушла.
Когда они ушли, холод, исходящий от железного кола, казалось, потянулся им вслед — словно невидимая рука, вновь и вновь цепляющаяся за подол одежды.
◇ ◇ ◇
— Онни Чонхва!
Хехва Босаль спустилась прямо с холма и отправилась на поиски Чонхва Синнё.
Пожилая женщина с совершенно седыми волосами посмотрела на поспешно приближающуюся младшую спокойными, твёрдыми глазами.
— Хехва, даже в твоём возрасте в тебе всё ещё горит огонь. Что заставило тебя так бежать?
— Хах... Дерево-хранитель. То, что на холме за задними покоями. Я только что поднялась на поляну и увидела, что от него осталось.
При словах Хехва Босаль на лице Чонхва Синнё что-то промелькнуло — так выглядит человек, ворошащий старые, давно похороненные воспоминания.
— Вот как. Значит, ты увидела место, где срубили хонджу.
— Хонджу?
От этого неожиданного слова глаза Хехва Босаль расширились.
— Покровитель деревни впитал в себя злобу и превратился в злого духа. Разве можно было продолжать называть подобное божественным присутствием? С самого начала это был хонджу.
Спокойствие в голосе Чонхва Синнё, словно холодная вода, остудило волнение Хехва Босаль.
— Что произошло?
— Я не знаю всех подробностей.
Чонхва Синнё покачала головой и устремила взор к дальнему концу веранды.
— Знаю лишь, что матушка сама взяла топор, выдержала обратное проклятие и срубила дерево-хранитель.
Одного лишь количества вырвавшейся в процессе жажды убийства и злобы было достаточно, чтобы догадаться об остальном.
— Это случилось через несколько лет после твоего ухода, так что прошло уже больше десяти лет.
— Боже милостивый.
Хехва Босаль сделала долгий, медленный выдох, словно столкнувшись с истиной, которую слишком тяжело принять.
Даже если это был хонджу, сущность, которую почитали как божество на протяжении более чем тысячи лет, должна была накопить силу, превосходящую силу большинства истинных духов.
И в самом деле, оно было настолько грозным, что назвать его чем-то меньшим, чем божество, язык бы не повернулся.
— Значит... вот почему матушка стала такой немощной?
Чонхва Синнё ответила на вопрос Хехва Босаль долгим молчанием.
— Ещё несколько лет после этого она была полна сил. Но последствия поглощения того обратного проклятия, должно быть, взяли своё.
Великая наставница Ким Гым Сун.
Мудан среди мудан, прославляемая как обладательница величайшей духовной силы во всех Восточных землях.
То, что такая учительница — сколько бы лет ей ни было — превратилась в немощную женщину, страдающую деменцией, отозвалось в груди Хехва Босаль безымянной скорбью.
— Понимаю.
Разве могло такое обширное место, как Бохвадан, прийти в упадок лишь из-за течения времени?
Раны, полученные при изгнании того могущественного хонджу, оставили глубокие шрамы на самом Бохвадане, ведь он был построен прямо на этой земле.
Великая мудан стояла в своём величии в одиночку, а ученики, которые могли бы поддержать её, так и не смогли сравниться с ней силой.
По мере того как наставница слабела, упадок Бохвадана становился неизбежен.
Лишь Чонхва Синнё оставалась здесь, безмолвно неся свою службу и ухаживая за учительницей.
Они уже были теми, кто отдался на волю угасающего течения времени.
◇ ◇ ◇
Ёнхва закончила помогать слугам обустраиваться и тыльной стороной ладони вытерла капли пота со лба.
Она таскала тяжёлые тюки, привезённые из Каннама, и холодный горный ветер окрасил её щёки в ярко-красный цвет.
Она остановилась перевести дух, а затем нахмурилась.
Что-то похожее на тончайшие нити продолжало задевать её лицо, и она раздражённо махнула рукой в воздухе.
«Почему здесь так много паутины...»
Сколько бы раз она ни смахивала их, неприятное щекотание продолжало возвращаться.
В воздухе вокруг неё не было ничего, кроме мягко падающих снежинок, и всё же среди них отчётливо ощущалось присутствие чего-то чужеродного, что никак не желало исчезать.
— Ух!
Ёнхва собралась с силами и взяла в охапку связку постельных принадлежностей из угла.
Для неё, только что вставшей на путь новой ученицы, подобная черновая работа была неизбежной частью обучения.
К тому же, когда на душе было так неспокойно, лучше всего было занять тело делом.
*………*
Слабый, безмолвный шёпот — тот самый, что она изредка слышала с самого детства и смысл которого всегда ускользал от неё.
Она всегда считала это обычным звоном в ушах, небольшой платой за то, что её духовная чувствительность пробудилась раньше, чем у большинства людей.
Но теперь, с каждым шагом...
С тех пор как она вошла в Бохвадан, он становился всё ближе.
«...Приди...»
«...Сюда...»
«...Иди сюда...»
Откуда-то донёсся резкий запах гари — густая, въедливая сажа, словно она только что вышла из бушующего пламени, — и он вцепился в подол её одежды, будто нечто липкое и живое.
◇ ◇ ◇
Переводил: Afmos
Редактировал: Afmos