Мне снился сон.
В нем, конечно же, была Амелия.
Раньше я читал о ее жизни только на страницах книги, но во сне ее лицо казалось удивительно живым и четким.
Она выглядела совсем юной — младше двадцати лет.
Девичье лицо — непривычно молодое по сравнению с нынешним и отчего-то глубоко печальное.
В руках она сжимала нож.
Кровь струилась по ладоням: Амелия держалась за само лезвие, а не за рукоять, изо всех сил ухватившись за оружие.
— Н-нет... Пожалуйста. Не надо... — выкрикнула она.
Лицо человека, державшего рукоять, скрывалось в тени.
Но я знал, кто это.
Первопричина всех трагедий в романе. Тот, кого она искренне, всей душой любила.
— Мама...
Тяжесть.
Это было первое ощущение, вернувшееся ко мне еще до того, как открылись глаза и восстановилось зрение.
Раз, два, три...
Двое тесно прижимались к моим бокам.
Еще один человек находился у самого изголовья.
Когда я открыл глаза, полутемную комнату едва освещала одинокая маленькая свеча.
В следующее мгновение накатила раскалывающая голова боль.
К горлу подступила тошнота — давали о себе знать последствия сотрясения мозга.
Сглотнув подступившую дурноту, я повернул голову и увидел Амелию. Она спала глубоким сном.
Ее белоснежные волосы растрепались, касаясь моего лица, а мягкий, присущий только ей аромат приятно дразнил чувства.
«...Меня сейчас вырвет».
Однако, глядя на ее безмятежное лицо, разбудить ее я так и не решился.
В итоге я стал использовать этот сладковатый, хранящий тепло кожи запах Амелии как своеобразную ароматерапию, чтобы пересилить приступ.
Так прошло несколько минут.
Словно ощутив мой взгляд, Амелия слегка приоткрыла глаза.
— Дамиа... — промычала она.
— Тсс.
Я легким движением прикрыл ей рот ладонью и указал пальцем вниз.
«За окном рассвет. Если разбудим детей, на ноги поднимется весь особняк».
Примерно это и должен был означать мой жест.
Амелия, похоже, все поняла и согласно кивнула.
Затем, вместо того чтобы шептать, она принялась беззвучно артикулировать губами:
«Ты в порядке?»
...Я не до конца разобрал движение её губ, но решил, что суть именно в этом.
Я так же беззвучно ответил одними губами: «В порядке».
Наш странный немой диалог продолжился.
«Голова?»
«Сильно болит».
«Тело?»
«Терпимо».
«Что-то еще болит?»
«Нет, ничего».
Судя по смыслу, это вполне могло походить на разговор больного с сиделкой.
Вот только вели мы его, находясь лицом к лицу в одной постели.
Разумеется, саму Амелию это нисколько не смущало — она просто выглядела невероятно счастливой оттого, что я очнулся.
Как ни крути, неловкость чувствовал один лишь я.
Слегка разозлившись на себя за это, я осторожно приподнялся и сел.
Я старался не делать резких движений, чтобы не потревожить Мию и Тиа, сладко спавших по обе стороны от меня.
— Ты можешь двигаться?
— ...Да.
И в тот же миг мое сердце пропустило сокрушительный удар.
Боясь разбудить девочек, Амелия наклонилась к самому моему уху и тихо прошептала вопрос.
Возможно, у каждого главного героя любовного фэнтези есть какой-то скрытый навык.
Что-то вроде [Голос, заставляющий уши плавиться: Макс. ур.]... или вроде того.
«...Соберись, идиота кусок».
Эффект подвесного моста. Это просто эффект подвесного моста.
Мой разум все еще наверняка переживает ту катастрофу на заснеженной горе.
Именно из-за этого сердце так бешено колотится.
Именно так.
Или, может, это просто последствия сотрясения.
— Правда... Я так за тебя волновалась... — тихо добавила Амелия.
Однако на этом её натиск не закончился.
Серьезно, это же нарушение всех правил — признаваться, как сильно волновалась, а затем обнимать вот так!
Не выдержав, я перевел взгляд на крепко спящих Тиа и Миа.
...Это немного помогло вернуть хладнокровие.
— Гм, Великая герцогиня.
— Да?
— Если вы будете так крепко меня обнимать... у меня снова закружится голова.
— ...Ох! Прости, прости, пожалуйста!
Благодаря удобному предлогу мне удалось отразить её беспощадный натиск.
Хватит. Никаких дурацких мыслей.
То, что я очнулся в постели, означало только одно: Амелия на себе тащила меня обратно после того, как я отключился на горе.
Я просто не имел права питать недостойные мысли к своей спасительнице.
Тем более я прекрасно знал, что движима она была лишь искренней заботой.
Приведя мысли в порядок, я задал главный вопрос:
— Сколько времени прошло?
— Около двух дней. Мы вернулись в особняк под утро, так что подданные ничего не знают о произошедшем.
Это принесло хоть какое-то облегчение.
«Великий герцог, толком не оправившись от прежних ран, заблудился в снежных горах из-за незнания местной местности и снова разбил себе голову».
Даже я сам не смог бы придумать оправдание глупее этого.
А что касается разбитой головы... что ж, всегда можно сказать, что просто опять открылась старая рана.
— Вы спасли меня, Великая герцогиня?
— С-спасла? Что ты, Дамиан, ты всё сделал сам. Я лишь... донесла тебя, только и всего...
Смутившись, Амелия заправила прядь волос за ухо.
И тут я заметил её.
Черная перчатка скрывала её кисть.
— ...Ах.
Я инстинктивно перехватил её за запястье.
Амелия мгновенно испугалась — она прекрасно поняла, почему я это сделал.
Я потянулся к краю перчатки, намереваясь снять её, и вопросительно посмотрел ей в глаза, молча прося разрешения.
— Там правда ничего такого. Честно! Просто маленькая царапина...
— Тогда вы ведь не против, если я взгляну?
Молчание было ответом.
Я аккуратно стянул перчатку с её руки.
— Ха-ах...
Как я и опасался, зрелище было удручающим.
Изящные ногти, какими и подобает обладать благородной даме, сорваны или изломаны, а пальцы сплошь покрыты сине-черными гематомами.
— Как это произошло?
— Ну... когда ты потерял сознание, Дамиан. Мы втроем не пострадали, но глубоко проваливались в снег, вот и...
— Вы могли оставить меня там и дойти до особняка, чтобы позвать на помощь.
— Да к-как же я могла тебя бросить...
Я и сам понимал, насколько глупо это звучит.
Окажись я на её месте, поступил бы точно так же.
— Это только выглядит жуть как, а на деле вовсе не больно. Видишь, даже бинтовать не пришлось. А перчатка... я просто не хотела, чтобы ты тревожился...
— Ты... злишься?
С чего вдруг?
Я должен был сотни, тысячи раз сказать ей «спасибо».
Так почему же злился я, а извиняться пришлось Амелии?
Я и сам не мог разобраться в собственных чувствах.
— Прости... — прошептала она с виноватым видом.
Вид её виноватого лица мгновенно привел меня в чувство.
Если она сейчас еще и расплачется, совесть будет грызть меня до конца дней.
Я ведь хороший актер, так?
К тому же, раз я искренне ценил её поступок, улыбнуться не составило труда.
— ...Я пошутил.
— Что?
— Разумеется, я бесконечно вам благодарен. Брось вы меня там на самом деле, я бы от обиды спать не смог. Пришел бы к особняку и устраивал протесты с криками, что родная мать бросила ребенка на морозе.
— Ну что ты такое говоришь!.. — Амелия надулась и легонько толкнула меня в грудь. — Заставил меня переживать!..
Однако напряжение с её лица сошло.
Что ж, цель достигнута.
Видимо, мы говорили слишком громко: сестрёнки проснулись и теперь смотрели на нас широко распахнутыми, точь-и-точь как у крольчат, глазами.
— Брат!
— Старший брат!
Похоже, пока я был без сознания, они всё это время спали, уютно свернувшись калачиком у моих бедер.
Хоть меня и называли братом, прямо сейчас я всей душой ощутил, отчего все отцы в мире так легко поддаются на капризы дочерей.
— Сильно волновались?
— Да... Очень сильно.
— Каким бы сильным ты ни был, братик, больше нельзя так рисковать. Обещай мне!
— Хорошо. Обещаю.
Я отставил мизинец.
Не поняв этого жеста, Тиа продолжала смотреть на меня, недовольно надув губки.
— Ах... это обычай моих родных краев. Когда сцепляешь мизинцы и даешь обещание, сломать его уже нельзя.
— Правда?
— Да.
— А если сломаешь?
— ...Тогда придется отрубить палец.
— Отлично!
Не знаю, почему такое условие привело её в восторг, но, так или иначе, Тиа сменила гнев на милость.
Амелия, тем временем успевшая вернуть перчатку на место, наблюдала за нами с мягкой, теплой улыбкой.
Я поманил её рукой:
— Великая герцогиня, присоединяйтесь.
— Что? Я-я?
— Да. В честь нашего воссоединения — семейные обнимашки.
— Точно! Без этого вообще никак!
— Ну же, Великая герцогиня.
Не буду отрицать: эгоистичные мотивы во мне присутствовали, но я ведь заслужил хоть какую-то награду?
И вот, в самый разгар наших семейных объятий...
Выяснилось, что поток переживающих за меня людей на этом не закончился.
— В-Великий герцог!
Главный управляющий, стремительно старевший, казалось, от каждой нашей встречи, буквально вломился в комнату.
Неужели прибежал в такую рань из-за беспокойства?
— Ох, неужели моему старому телу суждено иссохнуть и сгинуть от постоянной тревоги? Как же я рад, искренне рад, что вы в порядке...
— ...Мне каждый раз неловко перед вами, главный управляющий.
— ...И вы простите меня, Ваша Светлость. И спасибо вам.
Мне определённо стоит скопить денег и обеспечить ему достойную, спокойную старость, чего бы это ни стоило.
Подумать только: жизнь никчемного ублюдка-сироты окружена такой немыслимой заботой.
И тут мне невольно пришла в голову мысль:
«Неужели мне и вправду нужно уходить?»
Где-то глубоко внутри меня непрестанно точила эта мысль.
О том, что в конечном счете я здесь лишь посторонний, которому рано или поздно придется уйти.
Никто не прогонял меня, да и я сам пока не собирался бежать. И все же эта навязчивая идея не давала покоя.
А всё потому, что мне «повезло» стать злодеем этой истории.
Сначала я просто пытался держаться в стороне. А когда привязался к ним, появился страх, что одно мое присутствие навлечет на Север беду.
«...Но я не хочу уходить».
Именно.
Я ни за что не хотел оставлять этот дом. Ни на шаг.
Вспоминая всё, что мне уже удалось изменить, я проникся глубокой уверенностью: какие бы невзгоды ни ждали впереди, борьба за эту жизнь того стоит.
И...
Превыше всего.
— Отныне тебе запрещено даже дышать в сторону той снежной горы!
— Да-да. Обещаю, Великая герцогиня.
А ведь, казалось, только вчера я размышлял об этом.
— Давненько не виделись, Дамиан Винтертайн. И как же мне к тебе обращаться? Побочный внебрачный сын рода Винтертайн? Или Великий герцог, чудным образом вернувший себе молодость?
И почему на эту аудиенцию вызвали именно меня?
— ...Можете называть меня как угодно, принцесса Вивиан Эдельгард.
Впрочем, я прекрасно понимал: всё происходящее — лишь расплата, которую я заслужил сам.
И винить в этом мне некого.