— Ваша светлость...
Я вернулся в свою комнату с отчаянно тяжелым сердцем.
Я так и не смог ничего сказать детям. Что бы я ни произнес в тот момент, это не принесло бы им ни малейшего утешения. Да и, если честно, я сам не ведал, что именно нужно говорить.
— Ха-ах... Кажется, я совершил ужасную ошибку. Что же мне делать? — присев рядом с уже лежавшей в постели Амелией, я дал волю терзавшей меня скорби.
Какими бы забитыми ни были наши будни, в конечном счете на первом месте всегда должны оставаться люди. Почему же я не понимал столь простой истины?
В этот миг Амелия нежно и тепло обняла меня за талию.
— Похоже, тебя снова что-то тревожит.
— ...Я думал, ты спишь.
— Я лишь притворялась. Подумала: раз тебя все равно не остановить, лучше поскорее уснуть, чтобы ты мог спокойно закончить свои дела. Но что произошло?
Мне стало стыдно. Я сам беззастенчиво попросил ее притвориться спящей, а теперь краснел из-за подобной мелочи. И все же мне требовалось выговориться, ведь в таких делах я совершенно ничего не смыслил и не знал, как поступить.
— Дело в том... ну...
Шаг за шагом я поведал Амелии обо всем произошедшем. Изводя себя виной во время рассказа, я то и дело ощущал, как она гладит мою руку, мягко уверяя, что моей вины тут нет.
Однако, похоже, даже Амелия не могла найти верного решения.
— Это так ранит сердце. Я все думаю, почему мы не догадались раньше... Ч-что же нам делать? Неужели нет способа помочь?
Впрочем, ее растерянность вполне объяснима. Детство самой Амелии оказалось ничуть не легче моего, если не сказать хуже. Возможно, прозвучит жестоко, но иметь мать, которая каждую неделю приставляла нож к твоему лицу... Честно говоря, лучше уж вообще расти сиротой.
Но это вовсе не означало, что пережитое Мией и Тией — сущий пустяк. Чувства всегда индивидуальны и относительны. То, что меня когда-то сбил грузовик, не отменяет боли ребенка, который споткнулся на улице и ободрал коленку.
— Мне жаль...
Даже в столь тяжелую минуту вид Амелии, со слезами на глазах вцепившейся в край моей одежды, заставил мое сердце сжаться от боли. Наверное, именно поэтому быть человеком так непросто.
— Вам не за что извиняться, ваша светлость. Если уж на то пошло, это мне следовало лучше справляться с ролью отца для девочек...
— Н-нет! Мне нужно было проявить больше материнской нежности, чаще делать шаги навстречу...
Если подумать, Амелия всегда называла Мию и Тию «юными леди». А девочки, в свою очередь, обращениями к ней выбирали не «мама», а «ваша светлость». Сначала я полагал, будто они не приняли ее, но все оказалось с точностью до наоборот. Они просто не смели верить, будто заслуживают подобного. И все это время малышки с тревогой наблюдали за мной, отчаянно пытаясь заслужить мое одобрение.
Честно говоря, будь у меня возможность, я бы избил себя прежнего до полусмерти.
— Не думаю, что мы сможем найти решение вдвоем.
— Да... И это так печально.
— Ха-ах... Для начала давай просто поспим. Не стоит подходить к такому делу на эмоциях. Давай освежим голову, а потом все хорошенько обдумаем.
— Хорошо, Дамиан...
Но даже когда я насильно закрыл глаза, сон не пришел. Как я мог спокойно спать, собственноручно вогнав гвоздь прямо в детское сердце?
— Хнык...
Похоже, Амелия чувствовала то же самое.
В итоге мы провели почти всю ночь без сна, а на самом рассвете отправились в рыцарский зал. К счастью, в тот час дежурил Юрик, так что нам не пришлось поднимать лишнего шума.
— Приветствую великого герцога и великую герцогиню. Еще совсем рано — что-то случилось? Если приглядеться, цвет лица вашей светлости...
— Со мной все в порядке, — перебил я рыцаря. — Пожалуйста, не беспокойся обо мне.
— Могу я поговорить с вами двумя?
— ...? Да, конечно.
Казалось, у Юрика возникли вопросы из-за столь внезапного визита, однако он, не проронив больше ни слова, проводил нас внутрь.
Причина, по которой я разыскал Юрика, крылась в следующем: он являлся моим ровесником, я мог без опасений доверить ему свои тайны, к тому же в прошлом он состоял в Ордене Паладинов. Более подходящего человека для исповеди трудно было отыскать.
— ...Так вот что произошло.
Юрик выслушал мой рассказ до конца, ни разу не перебив. Но, похоже, я в чем-то заблуждался: исповедь сама по себе не дает готового решения. К тому же я забыл, что он и сам мало чем отличался от нас.
— Это действительно печально... но боюсь, я тоже не знаю, как помочь, — сокрушенно вздохнул рыцарь.
Насколько я знал, родители Юрика погибли в результате несчастного случая, когда тот был еще совсем маленьким. Потом его воспитывал Родрик, но в конце концов старик отправил внука на Север.
Сирота, чьи родители погибли.
Брошенный ребенок.
Дитя безумного родителя.
Полный комплект — и все собрались в одной комнате.
— С ума сойти можно... — Я едва сдерживал рвущиеся наружу ругательства.
Откуда таким, как мы, вообще знать, что представляет собой родительская любовь? Мне не хотелось обременять этим слуг, но, возможно, стоило все же спросить совета у главного управляющего?
Пока я размышлял об этом, Юрик спокойным голосом продолжил:
— Не знаю, сойдет ли это за решение, но...
— Что именно? Скажи, пожалуйста, любое предложение сгодится!
— Ну, когда я вступал в имперский Орден Паладинов, мы проходили определенный ритуал.
Обряд очищения. Сжигание всех мирских привязанностей и обет жить под покровительством Божественной Матери. Звучало величественно, но на деле оказывалось обычной проверкой биографии: новобранцев просто расспрашивали о прошлом. Однако Юрик утверждал, что ощутил тогда нечто большее.
— Как бы это выразить... Раньше я никогда открыто не говорил о своих чувствах. Думать о чем-то и произносить это вслух — совершенно разные вещи.
— ...Понимаю.
— Да. Вот почему я спрашиваю сейчас: чего хотел десятилетний Дамиан от своих родителей? Надеюсь, ваша светлость тоже подумает над этим.
Чего я хотел?
В голову ничего не приходило. Наверное, потому, что к тому моменту я жил уже вторую жизнь: без работы меня ждала бы голодная смерть — разве в таких условиях есть место тоске по родительской ласке?
И все же Юрик заметил, что облечь мысли в слова — не то же самое, что прокручивать их в голове.
Я попытался заговорить, но Амелия опередила меня:
— Было время... когда нож, который моя мать всегда направляла на себя, оказался у моего лица.
— Что?! — Вздрогнув, я резко поднялся с места.
Что это вообще значило? В романе о подобном не упоминалось!
Однако Амелия лишь мягко улыбнулась и похлопала меня по тыльной стороне ладони, хотя успокоиться мне это не помогло.
— Моя мать слыла красивейшей женщиной в столице. Даже на мой детский взгляд это было чистой правдой. Но она верила, будто все ее несчастья происходили именно из-за красоты.
— И что?! Разве это повод приставлять нож к твоему лицу?!
— Возможно... она не хотела, чтобы ее дитя пострадало от той же беды? Так я думала в то время.
При этих словах в моей памяти всплыла одна сцена: сон, явившийся мне, когда я лежал без сознания в заснеженных горах. Юная Амелия, с чьей сжатой ладони струится кровь, пока она держится за лезвие. Тогда я решил, что девочка просто пыталась помешать матери навредить себе... Сколько же ей пришлось пережить, прежде чем научиться столь спокойно говорить о пережитом кошмаре?
Именно за эту деталь и зацепился Юрик:
— Спасибо, что поделились этим, ваша светлость. И как же вы со всем справились?
— Хм... дайте подумать, — ответила она.
Пока Амелия говорила, ее рука скользнула по моему бедру. *Тук, тук.* Пальцы принялись легкими постукиваниями передавать какой-то тайный знак.
— Просто потом случилось так много счастливых, прекрасных вещей. У меня даже не оставалось времени на то, чтобы забиться в угол и прятаться от мира.
«Неужели мое появление стало для нее спасением?»
Меня захлестнула неописуемая радость. Впрочем, учитывая обстановку, показывать свои чувства не стоило.
— Хм, понятно. Значит, нам нужно просто подарить юным леди столько счастья, чтобы у них не осталось места для тревог?
— Это тоже важно. Но...
На мой взгляд, это не решало проблему окончательно. Ведь корнем тревоги Мии и Тии оставался страх, что их бросят.
«И что мне делать? Просто пойти и сказать им? Заверить, что я никогда их не брошу?»
Но даже такие малышки не поверили бы столь пустому обещанию. Ведь в этом мире моя собственная мать говорила то же самое.
— Просто подожди еще немного. Мамочка обязательно вернется за тобой...
— Что? — нахмурился Юрик.
— Подождите секунду. А... кажется, я кое-что вспомнил.
Как и говорил Юрик, попытка произнести мысли вслух действительно помогла всколыхнуть память. Мне тогда исполнилось, должно быть, года три или четыре. Произнеся те слова, мать бросила меня в глухом переулке и сбежала.
Если подумать, очередное избитое клише из любовных романов — сюжетный ход «забеременеть и бросить ребенка». А может, и нет. Возможно, роковая ошибка, совершенная в порыве гнева двадцатилетним Болдриком Винтертайном.
— ...В общем, именно это сказала мне мать перед тем, как сбежать. Я совсем не помню ее лица, но помню голос.
— Ах... вот оно как...
— Ваша светлость...
— Я больше не держу на нее зла, по крайней мере теперь. Но одни лишь слова ничего не значат. Отношение нужно доказывать действиями.
Пока я говорил, в голове вырисовалось четкое понимание того, что действительно необходимо сделать для девочек.
— Сэр Юрик.
— Да, ваша светлость.
— Мне нужно, чтобы вы отправились со мной в одно место.
— Куда именно?
Сколько ни накладывай повязок на глубоко загноившуюся рану, она не исцелится. Ее необходимо вскрыть — пусть хотя бы единожды. И пусть сейчас это причинит боль, но со временем дети смогут отпустить свою печаль.
— ...Пришло время и мне проводить отца к месту его последнего упокоения.