Хотя Лиазель уже задремала, её руки по-прежнему обвивали Филомель и никак не желали разжиматься.
Филомель сказала, что всё в порядке, однако Каин попытался отстранить Лиазель от неё. Но всякий раз, когда он это делал, Лиазель лишь сильнее сжимала объятия. В итоге Филомель ничего не оставалось, кроме как смириться и продолжать держать девочку на руках, разговаривая с ней.
Едва Филомель села на диван, Пир глубоко поклонился ей, так низко, что казалось, ещё немного, и его спина переломится.
Дрожащим голосом он произнёс:
— Простите… От всего сердца прошу прощения, миледи. Я поспешно сделал о вас неверные выводы. Прошу меня простить. И… ещё раз благодарю вас. Искренне благодарю от всего сердца.
С тех пор как у Лиазель пробудились способности эспера, Пир стал особенно чувствителен к состоянию её здоровья.
Разумеется, он понимал, что происхождение Лиазель по-прежнему должно оставаться в тайне и что сейчас найти для неё подходящего человека было практически невозможно.
Но знать что-то и столкнуться с этим на деле — совершенно разные вещи.
В последнее время каждый раз, когда Пир видел, как Каин оставляет Лиазель в подобной месте, в его сердце всё сильнее закрадывалась горечь.
А потом до него дошла весть о помолвке Каина.
Когда он услышал, что Каин и его новая невеста, похоже, прекрасно ладят друг с другом, тревога в его груди вспыхнула, словно тлеющие под пеплом угли.
Он боялся, что Каин забудет о Лиазель, что бросит её.
Однако Каин снова и снова приезжал её навещать. Да, они не обменивались ни единым словом, а всё их общение было пропитано неловкостью и молчанием, но Пир хотя бы мог успокоиться, зная, что Каин ещё не забыл девочку.
Но… проблема возникла во время их последней встречи.
В тот день у Лиазель случился новый приступ. Так вышло, что в руках у неё оказалась чашка чая, и она опрокинулась на Каина, причинив ему тяжёлую травму.
Хотя Каин заверил всех, что с ним всё в порядке, и после этого уехал, приступ Лиазель не прекратился, напротив, он продолжал усиливаться.
Её температура не спадала, а всё повышалась, словно разгоравшееся пламя, и Пир едва не потерял рассудок от тревоги.
Тревога заставила его нарушить все правила, и он сам отправился в герцогский дворец.
Там он дрожащим голосом произнёс:
— Госпожа…
В герцогском дворце была только одна леди, которую могли назвать этим титулом.
Невеста Каина.
Стоило его взгляду встретиться с её лицом, сдержанным и невозмутимым, как Пир сразу понял, что она вообще не знала о существовании Лиазель.
По дороге обратно на виллу, куда он спешил изо всех сил, тревога терзала его словно хищный зверь.
Он боялся, что она расскажет Каину о том, что увидела, и тогда тот решит навсегда избавиться от Лиазель.
В ту тревожную ночь Пир не сомкнул глаз, ожидая неизвестности, пока Каин и его невеста вдруг не появились без предупреждения.
Но, к его удивлению, произошло вовсе не то, чего он так боялся.
— Теперь тебе хорошо, Лиазель… Больше ты не будешь страдать.
Филомель нежно прошептала эти слова, обнимая Лиазель, которая отчаянно цеплялась за неё, словно утопающая.
А Лиазель, та самая девочка, которая всегда старалась казаться сильной и жаловалась лишь тогда, когда её настигал приступ боли… Теперь разрыдалась в объятиях Филомель, всхлипывая совсем как маленький ребёнок.
— Мне больше не больно… Больше не…
Она повторяла это сквозь всхлипы, словно пыталась убедить саму себя.
И только тогда Пир осознал, насколько сильно ошибался… Как же слеп он был, когда так несправедливо судил о Филомель.
Филомель, поглаживая Лиазель по спине, тепло и мягко сказала:
— Я тебя понимаю, Пир. То, что ты сказал, вполне понятно… Ты близок Лиазель, поэтому естественно, что ты думал именно так. Тебе больше не нужно извиняться.
Даже Филомель, которая впервые увидела Лиазель только сегодня, почувствовала глубокую жалость к этой девочке. Что уж говорить о Пире, который был рядом с ней с самого рождения? Разумеется, его чувства были куда глубже и тяжелее.
Понимая это, Филомель не чувствовала ни малейшего неудобства, прощая его от чистого сердца. Более того, ей казалось, что эта ситуация стала хорошей возможностью исправить возникшее недоразумение. И теперь всё складывалось к лучшему.
Каин твёрдо сказал:
— Пир, Эмма… Я думаю перевезти Лиазель в герцогский дворец.
Эмма быстро подняла голову. В её глазах отразилась тревога, и она нерешительно спросила:
— Мы… можем объявить о существовании леди?
Каин бросил на Филомель косой взгляд, а затем, повернувшись к ним, ответил:
— Вообще-то я уже обсуждал это с Филомель… И думаю, время пришло. Вестон вернулся.
Услышав это, Пир и Эмма мгновенно изменились в лице.
Их лица застыли, словно они получили внезапную пощёчину, а взгляды неподвижно устремились на Каина.
Возвращение Вестона не было обычным событием. Оно означало лишь одно, Каин действительно начал свои серьёзные шаги по осуществлению мести.
В таком случае уже не имело смысла оставлять Лиазель, его слабое место, за пределами герцогского дворца.
Напротив, было гораздо разумнее защищать её внутри.
Каин бросил обеспокоенный взгляд на худенькое тело Лиазель и добавил:
— Кроме того, Филомель… Если ты продолжишь заботиться о Лиазель, ей больше не придётся страдать.
Он глубоко вздохнул, и тяжёлая затаившаяся в груди тревога вырвалась вместе с этим вздохом.
— Её состояние ухудшается… Думаю, за последние дни, прошедшие с нашей последней встречи, она ещё сильнее похудела. Эти дни дались ей очень тяжело.
Затем он добавил более твёрдым голосом:
— Но когда она поправится, мы начнём обучать её как наследницу герцогства.
Только тогда лица Пира и Эммы расслабились, и они наконец смогли вздохнуть с облегчением.
В словах Каина прозвучало недвусмысленное подтверждение, он по-прежнему считал Лиазель законной будущей наследницей дома Виндевиль.
Одного этого было достаточно, чтобы успокоить их.
Пир слегка поклонился и почтительно сказал:
— Тогда мы подготовим всё необходимое, чтобы дворец был готов принять леди, как только она проснётся.
Они вместе вышли из гостиной и принялись за приготовления.
Тем временем Лиазель погрузилась в глубокий сон. Когда Каин поднял её из объятий Филомель, она тут же обмякла, словно так долго прижималась к Филомель, что её тело согрелось от этой близости.
Филомель посмотрела на неё и мягко помахала ладонью, словно остужая девочку, а другой рукой нежно держала её маленькую ладонь.
Каин твёрдо сказал:
— Достаточно, Филомель.
Но она замешкалась и ещё немного не хотела прекращать:
— Давай подождём ещё чуть-чуть, просто на всякий случай.
Однако он решительно покачал головой, и голос его прозвучал категорично:
— Хватит. Если ты продолжишь, ты сама себя измучаешь.
Его слова оказались правдой, бледность, покрывавшая лицо Лиазель, постепенно отступала, и к нему возвращался здоровый цвет.
Филомель почувствовала, как усталость постепенно овладевает её телом, и наконец сдалась, перестав упрямиться. Её пальцы расслабились, и она отпустила руку девочки.
Лиазель мирно лежала на диване, погружённая в глубокий сон. Лицо её было спокойным, словно все бури, бушевавшие в ней, наконец улеглись.
Тогда Каин повернулся к Филомель и спросил:
— Не хочешь немного прогуляться?
Она мягко улыбнулась и кивнула:
— Да, это было бы хорошо.
Как только они вышли из виллы, к ним приблизился Джейк, охранявший вход.
Но Каин поднял руку, жестом велев ему остановиться. Джейк замер на месте и молча проводил их взглядом.
Каин и Филомель вместе направились по узкой дорожке за виллой.
Тропинка была словно волшебная дорога, украденная из какой-нибудь сказки.
Солнце прощалось с горизонтом, окрашивая небо в багряные тона и придавая пейзажу чарующую красоту.
На Филомель было лёгкое платье, поэтому идти по дорожке было легко, одежда не стесняла её движений и не отягощала шаг.
Тогда Каин протянул к ней руку.
— Прошу.
Она машинально протянула ему свою ладонь, не раздумывая… Обвила рукой его ладонь и принялась вертеть головой направо и налево, с сияющими глазами разглядывая окрестности, словно маленькая белка, ищущая еду.
Каин с трудом сдержал вырвавшийся смех, прикусив губу, пока наблюдал за её милым выражением лица. В его груди сам собой возникло какое-то тёплое чувство.
Он долго смотрел на неё, наслаждаясь этой картиной. Молчание затянулось, и наконец он открыл рот:
— Спасибо тебе.
Она повернулась к нему, удивлённая. До этого Филомель была полностью поглощена окружающим пейзажем и не заметила его слов.
— За что? За что именно?
На её лице появилось недоумение, и Каин ответил тихим, но исполненным искренности голосом:
— За то, что ты приняла Лиазель… Без отвращения или колебаний.
Её улыбка на мгновение застыла.
Филомель не могла признаться ему в болезненной правде, она пожалела Лиазель — девочку, которой даже не суждено было появиться в оригинальной истории.
Она лишь слабо улыбнулась, пытаясь скрыть лёгкое чувство вины, которое шевелилось внутри.
Да, это была не единственная причина. Но в глубине души она знала, что именно это стало первым толчком, и не могла полностью отрицать этого.
— На самом деле… для меня это было чем-то вроде ставки.
Признавшись, она слегка отвела взгляд и продолжила, намеренно добавив в голос нотку шутки:
— Я не знала, поладит ли со мной Лиазель. К счастью… похоже, я выиграла пари.
Она тихо рассмеялась и в шутку добавила:
— Может быть, у меня есть скрытый талант к азартным играм.
Каин спокойно улыбнулся. На его губах появилась едва заметная улыбка, но в ней было тепло, которое Филомель не могла не почувствовать.
Затем он заговорил, немного замедляя речь, словно каждому слову требовалось выйти наружу со всей его тяжестью:
— Правда, я обещал до конца нести ответственность за Лиазель… Но…
Он остановился.
Поскольку её рука была переплетена с его, Филомель тоже остановилась, сама того не осознавая.
Прежде чем она успела спросить, он мягко протянул руку и убрал непослушную прядь её волос за ухо.
Кончики пальцев нежно коснулись мочки её уха. Прикосновение было едва ощутимым, но оставило после себя обжигающий след, словно там, где прошли его пальцы, вспыхнула маленькая искра.
Щёки Филомель мгновенно порозовели. Ей ужасно хотелось поднять руку и потереть зудевшее ухо, но она осталась неподвижной, словно оцепенела, не в силах отвести взгляд от его глаз.
— Ты по-прежнему… самый важный для меня человек.
Лёгкий ветер прошелестел между ними, подхватил пряди её волос и заставил их танцевать перед глазами, но она даже не попыталась убрать их.
Она лишь медленно моргнула, а сердце бешено забилось под рёбрами.
Затем тихо спросила, и голос её оказался слабее, чем ей хотелось:
— С каких пор… я стала для тебя самым важным человеком?
Она знала, если услышит ответ, это будет всё равно что перейти мост, с которого уже не вернуться.
Но она также совершенно ясно понимала, что больше и сама не хочет возвращаться, какой бы ни оказалась цена.
Каин улыбнулся, но в его улыбке сквозило лёгкое недоумение, словно он сам не знал, когда и как всё начало меняться.
Он сказал:
— Не знаю… Просто в какой-то момент я стал всякий раз, увидев тебя, хотеть видеть тебя ещё больше… А когда тебя нет рядом, я скучаю. Мне хочется думать о тебе, всегда видеть твою улыбку и не позволять тебе испытывать боль.
В его голосе звучала искренность, лишённая всяких украшательств, словно он признавался в том, что долго держал в себе.
Даже он сам не знал, когда именно эти чувства прокрались в его сердце и разметались, словно летящие семена одуванчика, бесшумно разносившиеся ветром, пока в один миг не образовали целое поле — в тот самый момент, которого он не заметил.
Ему стало немного неловко от того, что он вот так изливает душу, поэтому поднял руку и машинально потёр затылок, выдавая своё волнение.
Затем продолжил, и голос его стал глубже:
— И я начал надеяться… что ты тоже будешь чувствовать то же, что и я. Что твоё сердце будет тянуться ко мне так же, как моё к тебе.
Каину было удивительно спокойно рядом с Филомель, когда их пальцы были переплетены.
Когда он протянул ей руку, она не колебалась и ничего не спрашивала, а сразу доверчиво вложила свою ладонь в его… Одного этого жеста оказалось достаточно, чтобы внутри него вспыхнуло странное чувство удовлетворения.
Он посмотрел на неё и спросил тихо, почти шёпотом:
— Что ты думаешь?
В этот момент Филомель почувствовала, как к её щекам приливает странное тепло.
Цвет его глаз, как обычно, оставался холодным фиолетовым, но тепла, сиявшего в них, было достаточно, чтобы её сердце забилось сильнее.
Ей казалось, что его взгляд обжигает её, пожирает душу, не оставляя видимого следа.
И если она не ошибалась, то это было не просто мимолётное тепло, а огонь, огонь желания и скрытого стремления обладать ею, направленный целиком на неё.
И всё же лицо Каина оставалось спокойным, без малейшего напряжения или смятения.
Напротив… казалось, он оставляет перед ней дверь открытой, давая ей возможность самой решить, хочет ли она сделать шаг ему навстречу.
И тогда в её голове возникла лишь одна мысль:
«Возможно… пришло время набраться смелости».