Хотя он практиковал путь бессмертия совсем недолго, разве основа, которую другие годами накапливали благодаря практике, могла быть крепче той, что он нарастил, поглощая жизненную силу с помощью «Вора, крадущего жизнь»?
— Должен быть ещё какой-то секрет!
Взгляд Ван Пина блеснул: «Канон внутреннего созерцания» явил пять стихий в собственном теле, но как именно укротить обезьяну ума — на это всё же должны существовать свои приёмы и методы.
От этой мысли Ван Пин тут же вскипел от злости.
— Эта свора букашек!
— Держатся за своё барахло как за сокровище, слой за слоем запирают важнейшее наследие практики — разве так можно преуспеть на пути к бессмертию? Во что, чёрт побери, выродилась эта секта бессмертных!
Ван Пин какое-то время бесился в бессильной ярости, как вдруг из глубины души накатила волна ещё более сильной усталости. Лишь тогда он с тревогой осознал, что духовное чутьё вновь незаметно истощилось, а тем временем духовная обезьяна, которую он так долго изматывал и которая уже выказывала утомление, вновь обрела прежнюю бодрость и задор.
— С-с...
Увидев это, Ван Пин ошарашенно втянул воздух: «Эта мартышка умудряется влиять на меня, сеять посторонние мысли, сбивать с настроя — и тем самым восстанавливать силы?!»
«Обезьяна ума» — это и есть воплощение суетных помыслов.
Чтобы усмирить «обезьяну ума», требовалось абсолютное сосредоточение воли, а во время этого противостояния она непрестанно ускользала и сеяла в разуме всевозможные посторонние мысли.
Стоило дать слабину — и весь труд тотчас шёл прахом.
Но даже если поначалу не поддаваться суете, поймать «обезьяну ума» всё равно было неимоверно тяжело; со временем рождалось нетерпение, и разум исподволь подпадал под её влияние.
— Что за издевательство!
Ван Пин машинально выругался и вновь отвлёкся. Опомнившись, он обнаружил, что духовного чутья почти не осталось, и ему пришлось невольно покинуть сердце.
«......»
Ван Пин закрыл глаза, быстро успокоил нахлынувшее раздражение и напряжённо задумался: «С моим духовным чутьём тягаться с „обезьяной ума“ — дело гиблое, шансов на победу нет».
Ведь среди пяти стихий тела сердце было её родной вотчиной, тогда как он вёл бой на чужом поле. К тому же сама её природа делала её практически неуловимой. Точно так же вело себя то «божественное драгоценное железо» в драконьем дворце воды почек: Ван Пин уже пробовал сдвинуть его духовным чутьём, но безуспешно.
Похоже, лишь «обезьяна ума» способна поднять его.
«Огонь сердца, вода почек... По сравнению с ними оставшиеся три — земля селезёнки, металл лёгких и дерево печени — куда податливее, духовному чутью уловить и направить их намного проще...»
«...Хм?»
Вдруг в глазах Ван Пина блеснула догадка.
«Пять стихий в теле... Ну конечно! Метод „извлечения Кань и заполнения Ли“ задействует лишь воду и огонь, но ведь у пяти стихий есть ещё три! Неужели от них нет никакого толку? Пять стихий изначально едины!»
А не кроется ли ключ к укрощению «обезьяны ума» в оставшихся — земле селезёнки, металле лёгких и дереве печени?
«А ведь это вполне возможно!»
Ван Пина озарило: он вспомнил знаменитую книгу, которую читал ещё до того, как перенёсся в эту дыру, — и её содержание как раз перекликалось с его нынешним положением.
«Неужто и мне нужен золотой обруч?»
Обруч, золотой обруч... Откуда же его взять?
— Металл лёгких!
В этот миг Ван Пина осенило. Немного восстановив силы, он вновь привёл в движение духовное чутьё, но устремил его не к сердцу, а погрузил в самые недра лёгких.
В отличие от духовной обезьяны в сердце, ци металла в лёгких оказалась куда послушнее: стоило Ван Пину лишь направить её духовным чутьём, как вслед за ним тотчас потянулось клубящееся золотое сияние.
И хлынуло прямо в сердце.
Грохот!
Едва ци металла ворвалась в сердце, Ван Пин увидел, как с духовной обезьяны тут же спала большая часть демонического облика. В панике заметавшись, она бросилась наутёк под сводами пещеры Водяного занавеса.
Однако ци металла в лёгких, как и она сама, принадлежала к пяти стихиям тела: куда металась обезьяна, туда же устремлялось и золото. За считаные вздохи оно настигло беглянку, замкнулось в кольцо и обрушилось сверху вниз, намертво прижав обезьяну к полу, и той оставалось лишь кататься кубарем, растеряв всю прежнюю строптивость.
— И правда сработало!
Ван Пин несказанно обрадовался и тотчас принялся ещё сильнее подстёгивать ци металла в лёгких... И как раз в этот миг он вдруг услышал, как в лёгких раздался звон клинка.
«Гильотина с головой дракона»!
Это полубожественное оружие Ван Пин вплавил в своё физическое тело во время постижения искусства «Священного повелителя пяти оружий», и сейчас оно внезапно отозвалось на его зов.
С поддержкой этого оружия и без того немалая ци металла в лёгких засияла ещё ярче: замкнувшись кольцом на голове духовной обезьяны, она со всей силы сжалась. Обезьяна взвыла от нестерпимой боли и на сей раз не смела даже кататься — рухнув перед Ван Пином на колени, она непрестанно била поклоны, моля о пощаде.
— Неужели... поймал?
Глаза Ван Пина вспыхнули от изумления: «У „Священного повелителя пяти оружий“ есть и такой поразительный эффект? Ну конечно! Пять плотных органов... этот метод ведь тоже опирается на пять стихий в теле!»
Простое совпадение?
«Священный повелитель пяти оружий» позволяет мастерам боевых искусств совершить прорыв к великому мастеру, а «Канон внутреннего созерцания» ведёт практиков к ступени вольного бессмертного, — но оба они совершенствуют пять стихий в теле.
Ван Пин мгновенно осознал всю грандиозность этого открытия: «Сколь бескрайна система практики секты бессмертных — а боевое искусство, созданное тем первым наставником из Палаты почитаемых мастеров, умудрилось совпасть с ней в самой сути! Пусть это лишь начальная стадия, но в некотором смысле оно уже встало вровень с путём бессмертия!»
Невероятно!
С помощью металла лёгких Ван Пин успешно пленил «обезьяну ума»; теперь оставалось лишь действовать по порядку и с помощью «Канона внутреннего созерцания» совлечь с неё демонический облик.
Однако вскоре его ждал ещё один неожиданный подарок судьбы.
Ведь «обезьяна ума» отнюдь не смирна: даже если её временно усмирить, она всё равно пытается взбунтоваться, так что приходилось непрерывно пускать в ход ци металла лёгких, чтобы противостоять ей.
И после каждой такой схватки Ван Пин замечал:
— Закалка «гильотины с головой дракона» пошла быстрее!
Искусство «Священного повелителя пяти оружий» использовало принцип «тело как горн» для выплавки божественного оружия. Изначально, чтобы «гильотина с головой дракона» стала божественным оружием, нужно было сначала дождаться, пока Ван Пин совершит прорыв к великому мастеру.
Но теперь всё изменилось: Ван Пин отчётливо чувствовал, что если сохранять текущий темп, то, не дожидаясь его прорыва, «гильотина с головой дракона» первой станет божественным оружием и затем вызовет качественное изменение его физического тела... Это колоссально ускорит его становление грандмастером боевого пути!
«„Гильотина с головой дракона“ помогает мне усмирить „обезьяну ума“».
«А „обезьяна ума“ помогает мне закалить „гильотину с головой дракона“».
— Вот это да... Путь бессмертия и боевой путь взаимно дополняют друг друга — вознесение по принципу «наступай левой ногой на правую»! Пожалуй, я первый, кому это удалось!
Ведь те, кто способен культивировать бессмертие, в основном не опускаются до боевых искусств, а те редкие люди, у кого есть талант и к боевым искусствам, и к культивации бессмертия, вряд ли сумеют дойти до его нынешних высот.
От этой мысли предвкушение Ван Пина разгоралось всё сильнее.
«Неужто и это влияние Избранника Небес? Стоило захотеть спать, как тут же поднесли подушку. Один лишь „Канон внутреннего созерцания“ принёс мне столько выгоды!»
Есть ли ещё судьбоносные возможности?
Добро пожаловать — несите добавку!
Ван Пин мысленно загадал желание: для «Священного повелителя пяти оружий» требовалось выплавить пять единиц оружия, и прямо сейчас ему как раз недоставало второго полубожественного оружия, подходящего под пять стихий в теле.
Оставалось надеяться, что «судьба» поскорее доставит заказ!
............
Шушань.
На Пути Восьми триграмм глава Шушани, слегка нахмурив седые брови, недоумевал: «Дитя Небесной судьбы... Откуда у него такая мощь? Одним ударом он сокрушил моё духовное чутьё».
«И при этом он использовал вовсе не заклинания».
«Боевое искусство?»
«Да и энергетическая аура вокруг него не та: я не ощущаю присутствия „зеркала, созерцающего судьбу и срезающего плоть с костей“. Похоже, его скрыли каким-то тайным методом».
«Откуда взялся этот метод? Это ведь не та судьбоносная возможность, что я подготовил заранее. Неужели это связано с внезапным скачком сил Дитяти Небесной судьбы... Искусство демонического пути? Неужто какой-то старый демонический владыка заранее вычислил появление Дитяти Небесной судьбы, сплёл интригу и решил урвать кусок его удачи?»
Лицо главы Шушани помрачнело.
Дитя Небесной судьбы — это замысел «Шушани», над которым корпели пятьсот лет! Какая там удача — даже то, чей духовный зверь сожрёт оставленную им кучку дерьма, и то было расписано наперёд!
Да если даже рассуждать самым крайним образом...
С патриархом нужно уладить дела, уступить толику собратьям праведного пути из «пути Фансянь» — куда ни шло, но чтобы демоны из «пещеры Цюньмо» посмели прийти и грабить?!
Не говоря уже о мастерах боевых искусств.
«Где дитя Небесной судьбы вообще набралось боевого пути? И судя по его облику, это слишком похоже на того столичного лиходея... Нет, нужно непременно лишить его боевых навыков».
С тем лиходеем лучше не связываться.
Если Дитя Небесной судьбы с ним связано и тот лиходей ещё и явится сам, то, чего доброго, и правда придётся уступить ему часть выгод, а это колоссальный убыток.
«Похоже, нужно как можно скорее заставить дитя Небесной судьбы вступить в „Шушань“ и оборвать его кармические связи как с демоническим, так и с боевым путём».
Приняв решение, глава Шушани утвердился в мыслях.
«Заранее назначенное демоническое бедствие... пусть начнётся раньше срока... М-м?»
И как раз в этот миг лицо главы Шушани вдруг дрогнуло. Он резко вскочил на ноги и поглядел в определённую сторону, а во взгляде его отразилось неподдельное потрясение:
— Практик учения Брахмы?!