Видя, что старый противник молчит, У Синьтай заулыбался ещё шире: «Неужто у брата Яня нет воинского приказа? Да быть того не может! Зачем же тогда брат Янь сюда явился?»
Сказав это, У Синьтай наконец произнёс те два слова:
«Мятеж?»
Громыхнуло!
Под покровом ночи ливень постепенно стихал, но гром не умолкал. Мертвенно-бледные вспышки молний озаряли лица обоих; войска стояли друг против друга, и в воздухе заметно прибавилось смертоносной суровости.
«Что же ты замолчал?»
Улыбка мгновенно слетела с лица У Синьтая, а голос стал зловеще-тихим: «Неужели брат Янь и вправду переметнулся к разбойникам Белого лотоса, замышляет мятеж и теперь хочет сойтись со мной в кровавом побоище?»
«.......» Янь Вэйчуань ничего не ответил.
Потому что такая безумная мысль у него действительно была: раз уж до этого дошло, почему бы прямо здесь, в уезде Лунсин, не устроить рубку с лагерем Сюаньцзя — и кто проиграет, тот и мятежник.
Однако вскоре хладнокровие вернулось к нему.
Дело было не в страхе, а в расчёте: лагерь Сюаньцзя тоже был отборным войском, да ещё и закон был на их стороне. Дойди дело до настоящей рубки — замять всё это никак бы не удалось.
«...Брат У шутит».
В мгновение ока командующий лагеря Табай принял решение и властно взмахнул рукой: «Воинский приказ — дело государственной важности, разве можно показывать его кому попало!»
«К тому же брат У ошибается: я прибыл в уезд Лунсин вовсе не нарочно, а лишь проезжал мимо. Заметив в городе смуту, я только заглянул узнать, в чём дело. Но раз уж брат У всё уладил, я немедленно выступаю дальше — воинская служба не терпит отлагательств ни на миг».
С этими словами Янь Вэйчуань тут же развернул коня.
«Всему войску слушать приказ — выступаем!»
Командующий отдал приказ, и лагерь Табай, поначалу наступавший столь грозно, понуро потянулся обратно той же дорогой. А У Синьтай ещё и крикнул им вслед:
«Скатертью дорожка, провожать не стану!»
Лишь когда лагерь Табай окончательно скрылся из виду, У Синьтай с упоением перевёл дух: случай вот так осадить заклятого врага выпадал нечасто.
Впрочем, если подумать...
«Кто же этот чжицзинь тици на самом деле? Осмелился убить целого уездного начальника, человека из самого Гоцзыцзяня, да ещё и собственной рукой! За спиной у него, должно быть, сила, способная дотянуться до небес».
От этой мысли решимость У Синьтая только окрепла.
Хотя выбирать сторону всегда рискованно, на сей раз он действовал строго по приказу, имея на руках все бумаги и свидетельства; в худшем случае его лишь переведут в гарнизон поглуше да посуровее.
Зато если удастся воспользоваться случаем и прибиться к этому могущественному человеку, игра стоит свеч. Повезёт, пойдёт тот в гору — глядишь, и его самого следом подтянут наверх. Риск в сравнении с этим ничтожен, да и сколько людей отдали бы всё за такой шанс, но не имеют к нему ходов!
.............
Тем временем в уездной управе Лунсина.
Главный зал был усеян пробоинами, оставшимися после града стрел. Ван Пин стоял, опустив руки, и молча разгонял ци и кровь, упражняясь в «жестком цигуне тринадцати заступников».
Хотя Шэньхоу и заключил, что он уже овладел этим боевым искусством, сам Ван Пин прекрасно знал: при помощи «Обещания на вес золота» он лишь взял эту технику взаймы. Поэтому он тренировался непрестанно, стараясь расплатиться как можно скорее, дабы вернуть себе талант «гения кредита».
«Сяо Ван.»
Шэньхоу вошёл в главный зал уездной управы с беспомощным видом: «Ты всё-таки слишком горяч. Ещё даже в Палату почитаемых мастеров не вступил, а с будущими сослуживцами уже успел испортить отношения».
Ван Пин не стал спорить, а лишь с подчеркнутой искренностью сложил ладони в поклоне:
«Благодарю старшего за великодушие».
Услышав это, Шэньхоу оскалился. Поглядите на него! Куда подевалась та свирепость и беспощадность, с которой он прежде прикончил Ли Ижаня? С первого взгляда и впрямь решишь, будто перед тобой сущий праведник!
С таким двуличием... парень далеко пойдёт!
Сюгоу с его характером слишком прямолинеен: твёрдое легко ломается, приспосабливаться он не умеет. А вот такие бесстыжие хитрецы — именно те выдающиеся таланты, которых нынче так не хватает Палате почитаемых мастеров.
Шэньхоу вздохнул про себя, не стал больше поминать Ли Ижаня и сменил тему: «В эти дни почаще обходи уездный город».
«О? — Ван Пин поднял взгляд. — Что-то стряслось?»
«Да ничего особенного».
Шэньхоу махнул рукой: «В городе обнаружились кое-какие странности, оставшиеся ещё со времён, когда правил Сюй Бинчжэн. Мы как раз собираемся проверить их одну за другой».
«Поначалу я не думал тебя привлекать, но ты убил Ли Ижаня и наделал столько шуму; если ты войдёшь в Палату почитаемых мастеров без единой заслуги, тебя непременно начнут притеснять. Вот я и решил дать тебе подсобить: когда буду докладывать государю, припишу тебе заслугу, и это избавит тебя от лишних хлопот».
«Не переживай, с твоим мастерством никакой опасности нет».
«...Благодарю вас, господин».
Ван Пин снова отвесил поклон. Он прекрасно понимал, что Шэньхоу даёт ему возможность примазаться к чужой заслуге; проявить подобную заботу — поистине верх доброты.
«Вот и славно, соображаешь».
Заметив, что Ван Пин всё понял, Шэньхоу довольно усмехнулся: парень принял услугу и остался должен, а значит, старания не пропали даром.
Проводив Шэньхоу, Ван Пин направился во внутренний двор.
Сюй Бинчжэн при жизни явно немало над ним потрудился: внутренний двор уездной управы был очень просторным, там стояла чайная беседка, а рядом росло финиковое дерево.
Сейчас под деревом как раз упражнялась с мечом женщина в белом платье. Длинный клинок в её руках рассекал воздух с яростным свистом, вокруг неё сплошной стеной плясали серебристые всполохи — взмах за взмахом, не просочиться и капле воды. По сравнению с тем, что было несколько месяцев назад, разница казалась небом и землёй, а прилив ци и крови делал прекрасное лицо ещё более ярким и притягательным.
Этой женщиной была не кто иная, как госпожа Су.
Ван Пин замер на месте, не мешая ей. Дождавшись, пока госпожа Су закончит танец с мечом, он тихонько захлопал в ладоши, заставив красавицу взглянуть на него.
«Говорят, после трёх дней разлуки на человека уже смотрят другими глазами; но вы, госпожа, превзошли даже это».
Осыпая её похвалами, Ван Пин достал заранее приготовленный шёлковый платок, подошёл ближе и бережно стёр бисеринки пота у неё с крыльев носа.
Госпожа Су вспыхнула ещё сильнее. Капли пота с носа исчезли, но прекрасные глаза заблестели влагой.
«А где старина Лю?» — спросил Ван Пин.
«Всё ещё внутри залечивает раны, — госпожа Су указала на флигель во внутреннем дворе и тихо добавила: — Он ещё не очнулся, времени полно... Не потренироваться ли нам?»
Потренироваться? Через «Стук во врата бессмертных»?
Ван Пин сперва хотел отказаться, но рассудил: сейчас он как раз спешит расплатиться по займу, и ускорить дело с помощью «Стука во врата бессмертных» было бы весьма кстати.
«Что ж, тогда придётся вас побеспокоить, госпожа».
«Ничуть...»
Спустя некоторое время Ван Пин ласково погладил госпожу Су по голове, завершая этот сеанс «Стука во врата бессмертных». Озарения хлынули в его сознании бурным ключом.
«Если повторить ещё пару-тройку раз за ночь, то с моим истинным телом без изъяна и подспорьем духовного чутья я за два-три дня смогу полностью закрыть долг, и „Обещание на вес золота“ восстановится. А там пущу его на какую-нибудь схему боевого тела для внутренней силы рангом повыше — негоже терять статус гения кредита».
Ван Пин молча прикидывал планы на будущее.
Тем временем госпожа Су сглотнула, поправила собранные в причёску волосы и лишь затем грациозно поднялась, чтобы провести Ван Пина во флигель.
«........»
На ложе во флигеле Лю Е уже не выглядел столь жалко, как в арестантской телеге: жизненная юаньци, которую влил в него Ван Пин, восстанавливала его с поразительной быстротой.
Однако духом он, похоже, совсем пал. Завидев входящего Ван Пина, Лю Е лишь тяжело вздохнул: «Брат Ван......»
Ван Пин всё понял без слов и принялся утешать: «Пустяки, старина Лю. Я знаю, что помыслы у тебя были чистыми, просто силёнок не хватило, вот и всё».
Лю Е: «........»
После недолгого молчания Лю Е взял себя в руки: в конце концов, он давно смирился с собственной посредственностью, а если смотреть на вещи проще, то беда невелика.
«Эту жизнь считай моим долгом перед тобой».
Лю Е с серьёзным видом веско произнёс: «Впредь что бы ты ни велел — говори в любое время; даже если прикажешь вернуть эту жизнь обратно, я и глазом не моргну».
Ван Пин не придал этим клятвам особого значения — он спасал старика вовсе не ради награды. Присев на край кровати, он небрежно спросил: «В городе творится какая-то чертовщина, и за этим стоит тот чинуша-пёс. Старина Лю, ты ведь прибыл в уездный город раньше меня; замечал что-нибудь?»
Он всего лишь хотел завязать разговор.
Но Лю Е, вопреки ожиданиям, ненадолго задумался и ошарашил его ответом: «Да, замечал. Вернее, слышал в уездной тюрьме от болтавших между собой стражников».
«...О?»
При этих словах Ван Пин тут же выпрямился — он не ожидал такой внезапной зацепки — и посерьёзнел: «Расскажи поподробнее, о чём именно речь?»
«Строго говоря, это два дела».
Лю Е подумал и тихо промолвил: «Первое я подметил сам. Я вырос в уезде Лунсин и полжизни прослужил в уездной управе».
Скажу без хвастовства: сдвинь кто камень на мостовой, я и то с первого взгляда замечу... Так вот, ещё до ареста я приметил неладное: в городе опечатали дома нескольких добропорядочных семей, да только печати были очень странными — не обычные казённые предписания, а бесовские каракули.
«Бесовские каракули?» — нахмурился Ван Пин.
Лю Е поспешно объяснил: «Куча каких-то знаков, в которых я и сам не разберусь: вроде и письмена, а вроде и нет... И если долго на них смотреть, на сердце становится жутко».
Ван Пин нахмурился ещё сильнее: «...А второе?»
«Второе сболтнул ловчий из тюремной стражи... Дело касается одного ловчего, которого силой отправили поправлять здоровье домой. Зовут его Линь Шэн, брат Ван наверняка его помнит».
«А-а...»
Ван Пин быстро выудил это имя из памяти: «Тот самый, кто во время карательной операции на Цяньцунь усомнился в Чэнь Хаояне, за что его насильно отправили в отпуск домой?»
«Верно, — кивнул Лю Е. — Хотя на деле это было просто увольнение со службы».
«Смелый был парень, да жизни не нюхал: состоя на казённой службе, вздумал искать справедливости, да ещё и упорствовал до конца. Вот его и выгнали».
Лю Е сокрушённо вздохнул и лишь помолчав продолжил: «Семья Линь была в городе из зажиточных, добропорядочных горожан. И вот однажды, уже в тюрьме, я услышал от стражи, будто уездный начальник лично приказал управе опечатать их большую усадьбу».
«Использовали как раз те самые печати с бесовскими каракулями».
«Но в отличие от прочих опечатанных домов, уездный начальник ещё и велел стражникам забрать из тюрьмы нескольких колодников и швырнуть их прямиком в усадьбу Линей».
«А потом... всё стихло».
При этих словах Лю Е даже задрожал от страха: «Говорят, стоило бросить тех людей в усадьбу Линей, как оттуда больше не донеслось ни звука; они исчезли вместе с Линь Шэном».
«Стражники говорят, что то место уже превратилось в дом с привидениями».
«И не только усадьба Линей: все дома, куда налепили эти бесовские каракули, превратились в логова нечисти. Оттуда никто не выходит, и ловчие в ночных дозорах нарочно обходят их стороной».
«.........»
После такого рассказа даже Ван Пин не удержал любопытства: что же уездный начальник Сюй Бинчжэн и те, кто стоял за ним, в конце концов затеяли в уездном городе?
Печати с бесовскими каракулями, пожирающие людей проклятые дома...
Чутьё подсказывало Ван Пину: за всем этим кроется великая тайна. И весьма вероятно, именно из-за неё «Канон великого спокойствия» раз за разом заставлял его начинать заново в уезде Лунсин.