............
За пределами уездного города Лунсина.
В горном лесу, под покровом густых деревьев, смутно виднелся наспех сложенный грубый жертвенник, на котором возвышалось соломенное чучело.
Под жертвенником командующий лагеря Табай Янь Вэйчуань чувствовал, как по коже бегут мурашки. Хотя за последние два дня и потеплело, сейчас он ощущал, как холод пробирает до самых костей; промозглый ветер с шумом проносился мимо ушей, и хоть вокруг не было видно ни души, ему неотвязно чудилось, будто рядом витает нечто незримое.
«Какая же чертовщина!»
«Не зря наверху велят держаться от этих необычных людей как можно дальше».
Янь Вэйчуань сглотнул слюну и вновь посмотрел на жертвенник. Прямо под соломенным чучелом две мертвенно-бледные фигуры отвешивали глубокие поклоны.
На первый взгляд оба походили на живых людей из плоти и крови.
Однако в глазах истинного мастера боевых искусств в их телах не было ни пульса, ни звука текущей крови, а бледная кожа казалась тонкой и ненастоящей.
В особенности их лица: хоть выражения и казались живыми, даже менялись, подражая настоящим, но в мельчайших деталях сквозила леденящая одеревенелость. Они напоминали безупречно написанную картину — столь искусную, что не отличить от правды, но все же оставшуюся бездыханной, неподвижной вещью.
Жизнь и смерть, движение и покой.
Это крайнее противоречие вызывало у Янь Вэйчуаня чуть ли не физическую тошноту, заставив невольно отступить от странной пары еще дальше.
Воскрешение бумажных человечков — воистину несравненное чудесное искусство... Но глядя на них, Янь Вэйчуань не мог побороть сомнений: «Неужели это и вправду Сюй Бинчжэн и Ли Ижань?»
Правильно ли он поступил, оставшись здесь?
При этой мысли Янь Вэйчуаня кольнуло запоздалое раскаяние, но отступать было некуда: оставалось лишь идти по этому пути во тьму до самого конца.
«Бум! Бум! Бум!»
Они трижды преклонили колени и девять раз били челом. Едва завершился великий обряд, один взял молот, другой — гвоздь, и они с силой ударили по макушке соломенного чучела, огласив лес звонким металлическим лязгом.
Почти одновременно.
«...Хм?»
В уезде Лунсин перед воротами усадьбы рода Линь настоящее тело Ван Пина внезапно пошатнулось: на него накатила необъяснимая сонливость, но тут же бесследно растаяла.
Все произошло слишком стремительно.
Настолько быстро, что Ван Пину лишь показалось, будто он на миг отвлекся, не заметив ни малейшей странности. Случись подобное раньше, он бы не заподозрил ровным счетом ничего.
Однако теперь он мгновенно насторожился: «Я давно обрел единение духовного чутья и мысли, к тому же обладаю божественным умыслом мастера боевых искусств — как я мог внезапно впасть в забытье?!»
Что-то не так! Здесь кроется подвох!
С этой мыслью Ван Пин тотчас изо всех сил пустил в ход духовное чутьё, проверяя собственное состояние, но к вящему ужасу не обнаружил вообще ничего.
«Плохо», — мысленно стиснул зубы Ван Пин.
Если проблему не удается обнаружить, это говорит лишь об одном: она чудовищно серьезна!
«Неужто какое-то необычное искусство?»
Ван Пин глубоко вздохнул, быстро подавляя промелькнувшую в глубине глаз панику, и погрузил сознание в морг. Сияющий «Внепредельный небесный демон» служил ему главной опорой.
«Ничего. После смерти я снова смогу воскреснуть».
В долю секунды мысли Ван Пина выстроились в четкий план: «Эту жизнь придется отдать, но не задаром — нужно выжать из нее максимальную пользу».
«Во-первых, нужно выяснить, какими средствами действует противник».
Нельзя дважды наступать на одни и те же грабли: до смерти необходимо понять, что это за необычное искусство, каково его действие и как от него защититься.
«Во-вторых, нужно продолжать расследование».
Судя по прошлому опыту, следующее воскрешение, скорее всего, вновь окажется связано с уездом Лунсин. Раз так, расследование имело большое значение.
«Тайна усадьбы рода Линь еще не раскрыта до конца, а ведь она напрямую касается важного дела Гоцзыцзяня в уезде Лунсин. Если смогу докопаться до сути, это даст мне новые мысли и направление для последующих воскрешений. Иначе придется идти на ощупь, легко застрять на одном месте и вряд ли получится добиться прорыва».
«И наконец, боевые искусства».
Ван Пин сжал и разжал ладонь, ощущая бурлящую в теле колоссальную силу — благословение оружейного закона от жесткого цигуна тринадцати заступников, доведенного до совершенства.
Эту силу он получил в кредит благодаря «Обещанию на вес золота».
«Постараюсь расплатиться с займом до того, как умру. Иначе, пока этот долг висит за мной, я не смогу занять ничего нового, а это сильно мешает моему таланту „гения кредита“».
Приняв решение, Ван Пин тут же развернулся.
Цели намечены, пришла пора действовать. Разведку можно поручить бумажному человечку, но двумя остальными делами придется вплотную заняться настоящему телу.
.............
Усадьба рода Линь.
Застыв на короткий миг, бумажный Ван Пин снова открыл глаза. Беда могла нагрянуть в любую секунду, и до ее прихода следовало бороться за каждое мгновение.
«Эта комната...»
Оглядывая комнату Дин, Ван Пин принялся искать зацепки — впрочем, искать едва ли требовалось: подсказки были повсюду, вырезанные прямо на стенах.
Там теснились густые ряды исповедальных строк, размышлений и скорбных стенаний.
Штрихи ложились прямо и твердо. Ван Пин узнал этот почерк.
«Это Линь Шэн».
Это был дневник в иной форме, и, судя по плавности резных линий, инструментом для высекания иероглифов ему служил драгоценный клинок, режущий железо как податливую глину.
Вскоре Ван Пин отыскал самую первую запись.
Она находилась у самого входа в комнату Дин, под порогом. Легко было представить, как Линь Шэн сидел на пороге и вырезал эту строчку.
«Я голоден».
«Тот смертник... как же его звали? Ах да, Чжу У. Он забился в угол и со страхом смотрит на меня — какое жалкое, смехотворное зрелище».
«Когда я швырнул ему в лицо то судебное дело, он сперва отпирался до последнего, а когда я вывел его на чистую воду — взбесился от стыда и попытался на меня напасть. Получив хорошую взбучку, он повалился на колени и принялся в слезах умолять о пощаде. Оказывается, он тоже боится смерти, хотя сам уже убил троих человек.
»
«Он не должен был жить».
Здесь почерк начал слегка сбиваться: «Ладно... признаю, я просто ищу оправдание. Голод всё сильнее, я даже начал чуять запах.
»
«Этот смертник... до чего же аппетитно он пахнет».
«Как же хочется впиться зубами... Я даже слышу, как в его теле течет кровь — словно журчащий ручей, из которого нестерпимо тянет напиться досыта».
«Но это неправильно».
«Быть может, он и заслуживает смерти, даже казни через медленное расчленение, но только не такой гибели».
«Сюй Бинчжэн, этот пёс-чиновник, хочет увидеть именно это. Я не доставлю ему такого удовольствия. Я обязан выстоять. Я обязательно выдержу...»
«Но как же я голоден».
«Голоден».
«Голоден».
«Голоден!»
Чем дальше тянулись надписи, тем беспорядочнее становился почерк.
Менялось и место: от порога к столу со стульями, затем к самой середине комнаты — всё ближе и ближе к какому-то месту возле угла.
Под конец строки и вовсе превратились в бессмысленные каракули.
Нахмурившись, Ван Пин проследил за надписями и остановился перед кучей прогоревших костей. Тихо вздохнув, он разгреб пепел кострища.
Под кострищем обнаружилась последняя строка, оставленная Линь Шэном в этой комнате. Знаки вновь обрели четкость, однако былой твердости и силы в них уже не осталось — они выглядели надломанными и немощными. Руки писавшего, должно быть, ходили ходуном, что отразилось и на высеченных чертах:
«Я не сдержался».
Глядя на эти четыре слова под золой, Ван Пин покачал головой, не испытывая удивления: в конце концов, он и сам на собственной шкуре познал подобный голод.
«Вор, крадущий жизнь».
Это странное искусство, полученное от секты бессмертных, тоже нередко пробуждало в нем жажду чужой жизненной юаньци, поэтому он прекрасно понимал: такое невозможно подавить простым усилием воли.
Особенно когда под рукой есть весомый «предлог», терпеть становится куда сложнее.
«Приговоренный к смерти преступник, непростительный убийца... Лучшего предлога и придумать нельзя. Скорее уж было бы странно, если бы Линь Шэн сдержался».
Беда в том, что последовало дальше.
«Комната Дин была лишь первым шагом, толкнувшим Линь Шэна за грань. Ведь если можно съесть убийцу, то почему нельзя торговца людьми? А мошенника?»
Так рубеж дозволенного шаг за шагом опускается все ниже.
«Вот почему в четырех комнатах заперли четыре разные категории людей...» — Ван Пина пробрал ледяной озноб от осознания того, как расчетливо мыслил устроивший эту западню Сюй Бинчжэн.
Коварство, расчетливость и жестокость.
Куда страшнее было то, что за всем этим не стояло никакой глубокой вражды между Сюй Бинчжэном и Линь Шэном — всё затевалось ради куда более простой цели.
«Ему нужен демонический владыка».
«И ради взращивания демонического владыки он смотрел на Линь Шэна и людей в тех четырех комнатах как на простой инструмент, сполна выжав их ценность как людских жертв».
При этой мысли Ван Пин тихо вздохнул.
Выйдя из комнаты Дин и подойдя к дверям комнаты Бин, Ван Пин опустил взгляд и тут же увидел на каменных плитах перед входом неровную надпись:
«Я избавляю народ от зла».
«Чжу У с самого начала был смертником, чья вина непростительна. К тому же, пока я изо всех сил старался терпеть, он замыслил убить меня — его злая натура не изменилась».
«Он вполне заслужил смерть!»
«Как бы то ни было, сейчас голод отступил, и на этом всё кончено...»
«..........»
Ван Пин покачал головой: в этих беспорядочных строках читалось смятение. Линь Шэн уже переступил черту, а ощущение утоленного голода намертво отпечаталось в его памяти.
Стоит хоть раз насытиться — и терпеть голод станет еще труднее.
На этом всё кончено?
Невозможно. Дальше всё станет только хуже.
«Скрип...»
Толкнув вторую дверь, Ван Пин увидел комнату Бин, и первым, что бросилось ему в глаза, оказалась вырезанная на дверном косяке строка:
«Я снова голоден».