В это мгновение лицо хозяина обители Лохунь резко переменилось.
«Грохот!»
Бурлящее пламя поглотило хозяина обители Лохунь, озаряя Небесного Владыку вверху и пронизывая Земную Матерь внизу; оно переливалось призрачными отблесками и осыпалось осколками, подобно бьющейся глазури.
«...»
При виде этого у Ван Пина не возникло ни капли радости. Напротив, он затаил дыхание, собрался с духом и стремительно помчался туда, где находился хозяин обители Лохунь.
Ибо он отчётливо понимал:
«Ощущение не то».
Гвоздь сосредоточения духа был связан с его духовным чутьём, но полученный отклик принёс не радость от пронзённого вражеского чутья, а бессилие от иссякших сил.
К тому же чувство опасности, подсказанное божественным умыслом воителя, никуда не исчезло.
И точно: почти в то же мгновение бушующее пламя было властно стёрто невидимой исполинской рукой, огонь тут же угас, обнажив то, что происходило в самом средоточии.
Хозяин обители Лохунь с потемневшим лицом стоял на прежнем месте. Его магическое одеяние в этот миг колыхалось без ветра; на ткани проступил священный текст в сотню с лишним иероглифов. Каждый знак источал драгоценный свет, смыкаясь в опрокинутый купол, пока вокруг него не выросло больше сотни защитных барьеров.
Шестьдесят с лишним слоёв из них были разнесены вдребезги.
А Гвоздь сосредоточения духа застрял посреди этой сотни преград, не в силах двинуться ни вперёд, ни назад. Он всё ещё непрерывно дёргался, но явно не мог вырваться на волю.
— Ты посмел повредить мой магический артефакт!
Хозяин обители Лохунь кипел от ярости. Это Одеяние сотни преград было низкоранговым магическим артефактом, с великим трудом выкованным им самим, и на нём было начертано Заклинание защиты золотым светом Сияющего Солнца.
Стоило возникнуть опасности, как артефакт пробуждался сам собой и активировал заклинание, создавая непроницаемый покров без единого уязвимого места толщиной в сотню слоёв. Это был козырь для спасения жизни в критический миг, но из-за одной оплошности Ван Пин с первого же удара сокрушил больше шестидесяти слоёв!
«Какая наглость!»
«Среагируй я вовремя и направь в мантию духовное чутьё, атака такой силы пробила бы от силы тридцать слоёв! Сколько же магических монет уйдёт потом на починку?!»
И всё же перед лицом грозного врага хозяин обители Лохунь не смел долго сокрушаться об убытках. Он мигом обуздал мысли и настороженно уставился на несущегося к нему Ван Пина, однако вскоре во взгляде его промелькнуло пренебрежение.
«Он что, вот так глупо просто бежит ко мне?»
«Он даже заклинаний не знает?»
А когда Ван Пин подскочил вплотную и занёс кулак, хозяину обители Лохунь стало смешно от того, как сильно он сам только что переполошился.
«Неужто этот Пинцзян-цзы ещё и подрабатывает культиватором тела?»
В секте бессмертных среди практиков всегда существовала чёткая и наглядная цепочка презрения.
Если вкратце: ученики истинной передачи презирали внутренних учеников, внутренние — внешних, внешние — вольных практиков... А вольным практикам презирать было уже некого.
И со временем вольные практики выделили из своей среды отдельную группу и торжественно отмежевались от неё, встроив в эту цепочку презрения... Этой группой стали культиваторы тела, умевшие лишь накладывать заклинания для укрепления физического тела, выполнявшие работу, требующую наименьшей квалификации, и получавшие меньше всех магических монет.
В обычное время хозяин обители Лохунь считал, что даже взгляд на культиваторов тела осквернит ему глаза.
А уж теперь и подавно.
Тем временем Ван Пин оставался совершенно невозмутим. Он бесстрашно врезался прямо в брешь, пробитую Гвоздём сосредоточения духа, и плавно вытянул ладонь.
«Хлоп».
Пальцы раскрылись, ладонь налилась кровью. Ван Пин словно невесомо опустил её на слой защитного сияния, окутывавший хозяина обители Лохунь.
В следующую секунду движения Ван Пина оказались настолько быстрыми, что даже хозяин обители Лохунь, зафиксировавший его своим духовным чутьём, опешил, так и не разобрав, что произошло.
Ладонь юноши будто сдвинулась, а вроде бы осталась неподвижной — она лишь завибрировала с неуловимой частотой, передав эту дрожь преграждавшему путь защитному сиянию. В следующий миг по нему волнами разошлась паутина тончайших трещин...
«Грохот!»
Под ошеломлённым взглядом хозяина обители Лохунь слой защитного сияния взорвался, рассыпавшись фейерверком призрачных всполохов, утратил таинственную силу и быстро развеялся между небом и землёй.
Ван Пин же не задержался ни на мгновение.
Второй шаг, третий шаг, четвёртый, пятый... С каждым его шагом рушился очередной слой защитного сияния, взрываясь оглушительным грохотом!
На протяжении всего этого времени лицо Ван Пина хранило абсолютное спокойствие.
Укреплённый тринадцатью оружейными законами, в состоянии «алмазного нерушимого тела», он выглядел столь же грозно и величественно, как изваяние божества, внушая благоговейный трепет перед недосягаемой горной вершиной.
Однако его дух ничуть не заботился о преградах перед глазами. Он будто отрешился от них: вспоминая грозу, которую пережил несколько дней назад, Ван Пин ощущал, как его кровь шумит подобно проливному ливню, а поступь раскатывается бесконечным громом по небесам.
Он воссоздавал ту грозу.
Вовне простиралось великое мироздание, внутри же таился малый мир его собственного тела, и сейчас он пытался силами внутреннего малого мира явить грандиозное чудо великого мироздания!
«Бах!»
Второй удар ладонью — и ещё один покров защитного света разлетелся на куски, а руки Ван Пина уже густо покрылись трещинами, из которых крупными каплями непрерывно сочилась кровь.
Но он не обращал на это никакого внимания.
Звуки, краски внешнего мира и все посторонние помехи в этот миг стёрлись из его восприятия; в нём остался лишь один хозяин обители Лохунь.
Его взор нёс в себе мощный божественный умысел воителя. На таком расстоянии, с каждым приближающимся шагом, он неодолимой тяжестью давил на сердце хозяина обители Лохунь.
Глядя в глаза Ван Пина, хозяин обители Лохунь без труда прочитал его мысль:
«Я убью тебя».
— ...Наглец!
Духовное чутьё хозяина обители Лохунь содрогнулось, рукава распахнулись, и оттуда с переливами сияния вылетел драгоценный клинок, устремив остриё прямо в межбровье Ван Пина.
Это также был низкоранговый магический артефакт под названием «Клинок сокрушения снов» — хозяин обители разводился тридцать три раза и выковал этот клинок ценой крови сердец и душ целых тридцати трёх дао-партнёров. Оружие идеально подходило к его заклинанию «Вселение в сны»: оно не ранило физическое тело, а било лишь по разуму и духу, в клочья раздирая память практика.
В следующую секунду клинок вонзился в межбровье Ван Пина.
И мир вокруг закружился.
Ван Пин снова оказался посреди воспоминаний Пинцзян-цзы. Он воочию увидел сцену, окончательно сломившую вольного практика секты бессмертных, и услышал те самые слова:
— Прости, но ты уволен.
В этот миг его захлестнуло чувство полного краха.
Он так старался, действительно изо всех сил, но почему же ему никак не удаётся обрести счастье? Или, вернее, почему его счастье так хрупко?
Настолько хрупко, что его разбила вдребезги всего одна простая фраза.
Неужели он недостаточно старался?
Или ему просто не повезло?
— Разумеется, нет.
В воспоминании глухо прозвучал голос хозяина обители Лохунь: «Ибо такова „судьба“! Ваша участь как людских жертв была предрешена с самого начала!»
...........
Глядя на замершего Ван Пина, хозяин обители Лохунь слегка приподнял уголки губ.
В отличие от него самого — оставшегося невредимым и сохранившего ещё более тридцати слоёв Одеяния сотни преград, — противник погрузился в иллюзорный сон и больше не мог управлять телом.
А значит... всё верно! Победа за ним!
«Топ».
Звук шага прервал торжествующие мысли хозяина обители Лохунь. И тут он увидел, как Ван Пин, который должен был лишиться чувств, снова поднял голову и посмотрел прямо на него.
Его взгляд был ясен.
Хозяина обители Лохунь охватило замешательство. Отклик от Клинка сокрушения снов был предельно ясным: память Пинцзян-цзы уже должна была рассыпаться на куски!
Что же пошло не так?
Почему он всё ещё движется?
В следующую секунду хозяин обители Лохунь отбросил сомнения и атаковал вновь. На сей раз в ход пошёл не только Клинок сокрушения снов: в обеих его руках появилось ещё по предмету.
«Знамя истребления душ».
«Колокол рассеяния духа».
Два магических артефакта соответствовали заклинаниям «Погоня за душой» и «Захват духа». Вместе с Клинком сокрушения снов и «Вселением в сны» он выложил буквально все свои козыри.
Почти одновременно Ван Пин ощутил, как на него обрушились сразу три заклинания. Клинок сокрушения снов он безупречно отразил воспоминаниями Пинцзян-цзы, но два других застали его врасплох: в то же мгновение он не только потерял контроль над телом, но и вся его кожа покрылась трещинами.
«Это же...?!»
Столь неожиданный поворот мгновенно воскресил в памяти Ван Пина сцену перед переходом в секту бессмертных — когда в управе уезда Лунсин его душу издалека атаковали необычным искусством Дашунь.
«Один в один».
Сперва лишить контроля над телом, а затем снести голову... Нет, кое-что изменилось: хозяин обители Лохунь не сумел сразу её отсечь.
Почему?
Ван Пин быстро понял причину: в руках хозяина обители Лохунь на Знамени истребления душ кровью было начертано его нынешнее имя.
«Пинцзян-цзы».
«Имя не то! Посредник неверен, а потому и воздействие ограничено!»
При этой мысли на лице Ван Пина тут же проступила улыбка. Опираясь на прошлый опыт, он куда быстрее восстановил контроль над телом.
О том же, почему приёмы хозяина обители Лохунь в точности совпадали с необычным искусством Дашунь, ему сейчас было некогда размышлять.
Он снова сделал шаг вперёд.
Увидев это, хозяин обители Лохунь будто призрака увидел: он невольно отступил на шаг, и в его голосе зазвучало неподдельное изумление:
— Почему ты до сих пор жив?!
— Почему ты никак не сдохнешь?!
Он с ещё большим отчаянием направлял силы в магические артефакты и плёл заклинания, нанося телу Ван Пина смертельную рану за раной, но всё было тщетно.
«Мужество благородного мужа»!
В этот миг свиток, добытый в усадьбе рода Линь и ни разу доселе не пущенный Ван Пином в ход, словно наконец дождался нужных условий и вспыхнул светом.
После активации свитка никакие повреждения, кроме решающих смертельных ран, не могли остановить действий Ван Пина и повлиять на его состояние. А по законам свитка, даже если ему отсекут голову — пока она не размозжена в кровавое месиво, это не считается смертельной раной!
К тому же ты атакуешь Пинцзян-цзы — с какой стати останавливаться мне, Ван Пину?
Среди непрестанно лопающихся покровов защитного света Ван Пин наконец вплотную подошёл к хозяину обители Лохунь, вскинул руку и сжал пять пальцев в кулак.
Лишь теперь хозяин обители Лохунь осознал реальность.
Ему не одолеть стоящего перед ним вольного практика.
В одно мгновение он перестроился, решительно отбросил все сожаления, досаду и гнев и принял единственно верное решение:
«Отступить перед его напором...»
Под его ступнями тут же заструился свет. Одно краткое мгновение — и он сможет воспользоваться светом укрытия, вырваться из западни, а враг ни за что его не догонит.
Но именно тогда...
«...»
Звуки угасли. Грохот бьющихся защитных покровов внезапно смолк, весь шум мгновенно сменился тишиной, будто само время замерло на месте.
Хозяин обители Лохунь изумился. Он изо всех сил принялся разгонять свет укрытия, но, к его ужасу, свет, должный взмыть в мгновение ока, полз со скоростью черепахи. Сколько бы духовного чутья он ни вливал, заставить его двигаться быстрее не удавалось ни на йоту.
«Почему так?!»
«Я же смотрел в зеркало, созерцающее судьбу и срезающее плоть с костей! По „судьбе“ мне суждено было принести всех в кровавую жертву и обрести духовную силу! Почему всё обернулось так?!»
В следующее мгновение хозяин обители Лохунь услышал голос.
Точнее, не голос, а мысль, исполненную осязаемой силы. Пронзив пустоту, она коснулась его разума, дав понять:
«Почему ты веришь в „судьбу“?»
Смехотворный вопрос.
— Потому что «судьба» установлена бессмертными! Удача нынешней жизни — это основа, заложенная в прошлой, а невзгоды этой жизни — благословение для жизни грядущей! Таков непреложный закон Неба и Земли!
«Вот как. Теперь я понял».
Мысль зазвучала вновь: «Заставить людей отказаться от борьбы, смиренно и безропотно принять тяготы своего положения — от рождения до самой смерти, из поколения в поколение, в бесконечном круге».
«Если такова твоя „судьба“...»
В голове Ван Пина непрерывно всплывали воспоминания и долгая жизнь Пинцзян-цзы, выстраивая в его море сознания образ юноши с седеющими висками.
С застывшим лицом тот беззвучно плакал.
Пока Ван Пин крепко не сжал его руку.
В этот миг помыслы Ван Пина обрели кристальную ясность, а голос, полный непреклонной воли, прозвучал подобно грому среди ясного неба — не только для хозяина обители Лохунь, но и как воззвание к Пинцзян-цзы:
«...тогда я — тот, кто стремится к освобождению!»
Встань, человек, не желающий быть скованным «судьбой»!
Не плачь. Иди вперёд.
Только вперёд!
В эту секунду душу хозяина обители Лохунь сотряс неописуемый ужас: ему казалось, что стоящий перед ним вольный практик окончательно обезумел.
— Какое ещё освобождение?! «Судьба» установлена бессмертными! Восстать против «судьбы» — значит восстать против воли бессмертных! Это мятеж! Это измена!
— Как гадко звучат твои слова.
В безмолвном мире звонкий, пылкий голос Ван Пина слился воедино с кулаком, насквозь пробившим живот хозяина обители Лохунь.
— Какой ещё мятеж, какая измена? Я зову это...
Мощь кулака воителя пронзила дхармическое тело практика. Хлынула кровь, в глазах хозяина обители Лохунь мгновенно потемнело, а до слуха донеслось лишь тающее эхо:
— ...очищением окружения бессмертных!