— Спасибо, папа! — сияя от счастья, воскликнул Линь Шэн, прижимая к груди клинок.
Мужчина средних лет тоже вошёл во вкус беседы и продолжил: — В своё время твой прадед вынес этот драгоценный клинок из буддийской школы — храма Шэньлун.
— В те годы мирских учеников, удостоенных подобного дара, можно было пересчитать по пальцам.
— Боевое мастерство твоего прадеда на деле не соответствовало этому клинку, однако наставник счёл его человеком с прямым и твёрдым нравом и сердцем, хранящим правду.
— Лишь поэтому для него сделали исключение и пожаловали этот клинок.
— Оттого клинок и нарекли Чичжэн — в надежде, что держащий его будет вечно блюсти правду и хранить долг, ни на миг не изменяя своим стремлениям.
— Я это знаю! — юный Линь Шэн тут же вскинул руку и с воодушевлением сказал: — Это завет предков нашего рода Линь, я видел эти слова в родовом храме!
— Верно.
Мужчина средних лет слегка кивнул: — Этот клинок и завет предков так и передавались из поколения в поколение. Жаль только, я слаб в боевом искусстве, да и наследия внутренней силы у нас нет.
— А иначе, судя по выделке Чичжэна, он был бы не просто жалким обычным оружием — ему вполне по силам было бы стать отточенным оружием или подняться ещё выше, став именитым сокровищем.
Договорив до этого места, мужчина с лёгкой грустью вздохнул. Линь Шэн, заметив это, тут же ударил себя кулаком в грудь и громко объявил: — Папа, не переживай! Я обязательно буду усердно упражняться в боевых искусствах, стану лучшим ловчим во всём уездном городе, прославлю имя Чичжэна и сделаю его именитым сокровищем!
— Что ж, буду ждать с нетерпением.
С улыбкой потрепав Линь Шэна по голове, мужчина повёл его в дом. Отец и сын шагали плечом к плечу — и на этом видение замерло.
В следующее мгновение картина сменилась.
То был родовой храм; среди табличек с именами предков прибавилась ещё одна. Линь Шэн, облачённый в траурные одежды, с клинком на поясе, истово бил перед ней земные поклоны.
Отец погиб при исполнении служебного долга.
Случилось это во время облавы на разбойников: уездные управы округа Чанлэ сообща выступили в поход, чтобы истребить главного разбойника округа, но тот перехитрил их, и они потерпели сокрушительное поражение.
По правилам уездной управы Линь Шэн, естественно, занял место отца, был зачислен на службу ловчим и принял тот самый фамильный клинок Чичжэн.
Тогда он был полон решимости не посрамить завет предков — блюсти правду и хранить долг.
Однако действительность жестоко ударила по нему.
— Убивать невинных ради награды за заслуги, вырезать селян за городскими стенами... Жизнь человека превыше всего на свете — и для вас это мелочь?!
— Ты, похоже, кое в чём заблуждаешься.
В новом видении Ван Пин разглядел объятую пламенем деревню Цяньцунь и Чэнь Хаояня, стоявшего перед Линь Шэном:
— «Человеческая жизнь превыше всего» относится лишь к тем, кто живёт в уездном городе: к знатным родам да учёным мужам. А что до простолюдинов за городскими стенами... разве они вообще люди?
Идеал и реальность в этот миг яростно столкнулись.
После нескольких дней душевных терзаний Линь Шэн выбрал сопротивление: попытался донести через голову начальства и рассказать уездному начальнику Сюй Бинчжэну о поступках главного ловчего Чэнь Хаояня.
...Результат был очевиден.
Дознание, отстранение, вынужденное безделье дома... За считаные месяцы неоперившийся юноша пережил взлёты и падения и до конца разглядел истинное лицо уезда Лунсин.
И тогда он невольно задался вопросом:
«А отец... он тоже был таким?»
Сам он прослужил ловчим всего несколько месяцев и уже увидел столько грязи; а отец служил больше десяти лет — сколько же мерзости видел он, в скольких преступлениях участвовал сам?
Неужели завет предков блюсти правду — всего лишь пустой звук?
И тут пришёл Сюй Бинчжэн.
А следом развернулось всё то, что уже успел расследовать Ван Пин: в Линь Шэна внедрили необычное искусство, превратив в рассадник для вызревания демонического владыки и заставив метаться между голодом и пожиранием людей.
— Благодетель, вам не нужно так себя мучить...
Из видения донёсся голос Ли Аня.
— Я себя не мучаю.
Впервые Ван Пин по-настоящему услышал голос Линь Шэна — слабый, совсем юный, приглушённый сдерживаемой болью: — Я просто держусь.
— Того, что случилось с Пан Юэ, уже не исправить.
— Но тебя ещё можно спасти. Пусть ты и убил человека, вины твоей в том нет — она лежит на том, кто всё это подстроил. Тебе нужно стараться выжить.
— Но мы ведь всё равно не можем отсюда выбраться!
Голос Ли Аня срывался на отчаяние: — Припасы кончатся, и смерть — лишь вопрос времени! Раз так, почему бы не сделать что-нибудь, от чего станет легче?
Увидев эту сцену, Ван Пин всё понял без слов. Действительность и впрямь несколько расходилась с рассказом Ли Аня: мошенника Пан Юэ тот, быть может, и ненавидел до глубины души, но вот смелости на убийство у него вряд ли бы хватило. Он пошёл на убийство скорее от осознания полной безысходности, махнув на себя рукой по принципу «пропадать — так с музыкой».
Именно этого исхода и добивался Сюй Бинчжэн.
Однако в тот миг Ли Ань на самом деле пытался высказать вовсе не эти слова отчаяния — его мучил куда более простой и чистый вопрос:
«Зачем держаться?»
Причину, по которой даже в безвыходном положении нужно блюсти черту и не опускать руки.
— Нет никакого «зачем».
Линь Шэн в видении негромко отозвался:
— Я ловчий уезда Лунсин. Раз уж я надел это казённое платье, то если даже я перестану следовать принципам всеобщей справедливости, кто тогда им последует?
Сказать-то легко, но непоправимое уже свершилось: он лишь отвёл самый дурной исход, однако так и не сумел пресечь этот кошмар с самого начала.
«Блюсти правду и хранить долг... Простите, отец, я подвёл вас...»
На этом видение с грохотом рассыпалось.
Ван Пин пришёл в себя. Он стоял перед четвёртым свитком; каждая черта, каждый штрих иероглифов на нём словно были высечены ножом и топором — в точности почерком Линь Шэна.
«Свиток четвёртый: Мужество благородного мужа».
«Где пребывает долг — не склоняться пред властью, не льститься выгодой; даже если против тебя выступит целое государство — не дрогнуть, предпочесть смерть измене долгу и не согнуться: таково Мужество благородного мужа!»
Действие этого свитка отличалось предельной прямотой.
«Применить этот свиток я могу лишь тогда, когда мои действия согласуются с правилом „блюсти правду и хранить долг“».
«А после его активации никакие раны, кроме безусловно смертельных, не способны ни воспрепятствовать моим действиям, ни сказаться на моём состоянии».
Что же считалось безусловно смертельной раной?
По меркам «Мужества благородного мужа» — разнесённая голова. Иными словами, пока тебе не раскроили череп, убить тебя попросту невозможно.
Более того, ты неизменно пребываешь на пике сил!
В следующий миг мир завертелся колесом.
Сознание Ван Пина вернулось из морга, и почти одновременно с этим, лишившись своего средоточия в лице тела Линь Шэна, ци обиды и скверны в усадьбе пошла трещинами и распалась.
Солнечный свет пробил тучи и озарил двор.
Грохот!
И дом с привидениями тут же разрушился.
.............
С отступлением ци обиды и скверны некогда наглухо закрытая усадьба рода Линь утратила свои чудесные свойства, а заодно осыпались на землю и печати с бесовскими каракулями, расклеенные по её дверям и воротам.
Ван Пин вышел из усадьбы. Ли Ань последовал за ним; отвыкнув от дневного света, которого не видел так давно, он поначалу растерялся и вскинул ладонь, защищая глаза, но уже в следующую секунду спохватился, убрал руку и полностью отдался солнечному свету, а когда опомнился — лицо его уже заливали слёзы.
— Живи дальше как следует.
Ван Пин похлопал его по плечу: — Так или иначе, Линь Шэн спас твою жизнь, не щадя себя. Жить — лучшая благодарность, какую ты можешь ему воздать.
— Я понимаю... — сдавленно кивнул Ли Ань.
Однако, взглянув на парня — исхудавшего, желтолицего, но в остальном не имевшего серьёзных проблем, — Ван Пин вдруг нахмурился, и в голове его шевельнулось подозрение:
«Погоди-ка... Чем же ты всё это время питался?»
Людей из остальных комнат сожрал Линь Шэн, других запасов еды в усадьбе не водилось; стало быть, даже избежав расправы, Ли Ань неминуемо должен был умереть от голода!
На миг у Ван Пина едва не сработала защитная реакция.
Однако в ответ на его вопрос Ли Ань ничуть не смутился — напротив, на его лице отразилось такое же искреннее недоумение: — Я и сам не знаю. Я ведь спрашивал благодетеля...
— Но он мне так ничего и не ответил.
— Хотя я ничего не ел, но почему-то бодр и не чувствую голода... Может, судьба меня хранила, а может, я с прежних лет привык голодать?
«Быть такого не может».
Покачав головой, Ван Пин вновь посмотрел на усадьбу рода Линь. С исчезновением обиды и скверны его духовное чутьё уже понемногу улавливало скрытую в ней сокровенную суть.
«В основе лежат плоть и кровь, а место в иерархии определяется силой».
«Сильный волен пожирать плоть и кровь слабого, тем самым укрепляя собственное тело; более того, со временем такое поглощение может происходить даже на расстоянии».
В этот миг Ван Пин постиг всю глубину злодейского замысла Сюй Бинчжэна, и лицо его скривилось от отвращения. Ведь при таких правилах Линь Шэну стоило лишь на волосок дрогнуть в самый последний момент и допустить хотя бы мимолётную мысль о каннибализме — и он без малейших усилий на расстоянии поглотил бы плоть и кровь Ли Аня, окончательно пав во тьму.
«К счастью, Линь Шэн, похоже, тоже это понял».
«Именно поэтому он заперся в комнате, сам отрубил себе руки и ноги... Точно! Он сам разрушил собственное мастерство, сбросив себя с вершины силы в самый низ иерархии!»
После этого единственным «сильным» в усадьбе сделался Ли Ань.
«И всякий раз, когда Ли Ань мучился голодом и, вспоминая людоедство Линь Шэна, порождал сходные помыслы, он на расстоянии поглощал плоть и кровь Линь Шэна!»
Вот истинная причина, почему он выжил.
Потому что Линь Шэн втайне от него, кусочек за кусочком, отдавал собственную плоть и кровь, чтобы вскормить узника — и лишь благодаря этому тот уцелел без еды и питья!
— ...Вот оно как.
Помолчав немного, Ван Пин махнул рукой и взглянул на Ли Аня: — Надо же, а ты оказался на редкость терпеливым. Раз так, возвращайся домой и хорошенько поешь.
Эту тайну Линь Шэн унёс с собой в могилу.
А стало быть, и Ван Пин не собирался говорить лишнего: незачем взваливать на Ли Аня, с таким трудом вырвавшегося из лап смерти, ещё и непомерно тяжкое бремя.
«И всё же, к слову — так вот каково необычное искусство Дашунь?»
Ван Пина переполняло отвращение.
Ведь по сравнению с заклинаниями секты бессмертных необычное искусство Дашунь, хоть и обладало чудесными свойствами, по сути напоминало первобытное пожирание сырого мяса — жестокое, варварское и к тому же крайне неэффективное.
Взять простейший пример: даже в поедании людей его собственный «Вор, крадущий жизнь» выглядел куда изящнее — ни капли крови на виду, да ещё и с сиянием бессмертного света в придачу.
Вскоре Ван Пин велел бумажному человечку проводить Ли Аня до дома.
Сам же он в стенах уездной управы распахнул глаза и шумно перевёл дух: за один лишь вдох и выдох в нём слились воедино целых тринадцать оружейных законов.
«Жёсткий цигун тринадцати заступников»!
Ощутив, как в теле бурлит алмазная божественная мощь, а в морге вновь вспыхивает «Обещание на вес золота», Ван Пин довольно улыбнулся.
— Наконец-то расплатился!
— Мой талант гения кредита снова со мной!
— «Истинное тело без изъяна» взвинтило скорость развития боевых искусств куда сильнее, чем я предполагал. Использовать свойства бессмертной культивации для освоения боевых искусств — это поистине подавляющее превосходство.
Ван Пин, оценивая свои силы, прикидывал в уме дальнейшие шаги.
Из трёх намеченных ранее целей две уже были выполнены.
Однако смертельная угроза, к которой он готовился, так и не объявилась; он даже начал сомневаться, не перестраховался ли, начав шарахаться от каждого шороха.
— Совершенно ни единой зацепки...
С этой мыслью Ван Пин потянулся было почесать в затылке — но рука выше шеи схватила пустоту, так ничего и не нащупав.
— ...А?
В тот же миг всё вокруг закружилось в безумном вихре.
Взор с высоты с грохотом низвергся вниз и потонул во тьме; ход мыслей Ван Пина оборвался, и лишь глухой, тяжёлый стук чего-то рухнувшего отозвался эхом в ушах:
«Бух!»