— У неба и земли есть три начала, пять стихий и двадцать четыре ци.
— У человеческого тела есть три внутренних пейзажа, восемь частей и двадцать четыре духа!
— Они изначально соответствуют друг другу, а потому нам, мастерам боевых искусств, стоит лишь узреть «духа» в собственном теле, как по аналогии откроется путь к постижению сезонных ци неба и земли!
— Грандмастеру боевого пути достаточно узреть один из трёх внутренних пейзажей тела — восемь «божественных духов» в общей сложности, — чтобы духом нарисовать пейзаж и запечатлеть в сердце свет и краски неба и земли. Этот одинокий пик я некогда видел своими глазами: он высится на крайнем севере, и вершину его день и ночь ковали ледяные ветры, словно клинок, выкованный самим этим миром.
— Потому он и зовётся «Небесным Клинком».
— А поскольку создан он небом и землёй и второго такого нет на свете, то зовут его ещё и «Ударом, не знающим равных», — голос Чэньлуна, несомый морозным ветром, звучал всё громче и раскатистее.
— Это и есть «Бесподобный удар Небесного Клинка»!
Едва прозвучали эти слова, как мир в глазах Кунчжи резко перевернулся: он очутился уже не на утёсе одинокого пика, а прямо на вершине горы, пронзающей облачные выси.
Лицом к лицу с остриём неба и земли!
В тот же миг Кунчжи почувствовал, будто голова раскалывается, духовное чутьё рассыпается цунь за цунем, а море сознания с грохотом трещит, словно вот-вот будет рассечено надвое остриём неба и земли!
— ...Что за шутки?!
Лицо Кунчжи наконец слегка исказилось; зарокотал гул священных напевов, и величественное четырёхрукое изваяние Будды за его спиной наконец шагнуло вперёд.
В следующее мгновение образ Будды и фигура Кунчжи слились воедино. Жуткое лицо Кунчжи — мужское и женское — одновременно расправилось: женский лик сочился томным очарованием, мужской пылал грозной силой. Четыре руки повторили то же разделение: одна пара вздулась мышцами, другая была тонкой и изящной. Все четыре ладони сложились в мудру перед губами:
— Пустота!
Едва сорвалось это слово, оба лика Кунчжи разом распахнули рты — мужской в ярости, женский с пронзительным воплем, — и громоподобный глас Дхармы взорвался прямо меж небом и землёй!
В тот же миг всё сущее содрогнулось.
У секты бессмертных есть мантра девяти иероглифов: «Преодолеть кару, выплавить изначальную ци, взрастить истину и взойти к бессмертию». Предание гласит, что её заповедал Небесный Достопочтенный, и с тех пор она стала краеугольным камнем совершенствования в секте бессмертных.
В Царстве же Брахмы была своя мантра — шести иероглифов.
По преданию, её изрёк Живой Будда, возвещая равенство всех живых существ: «Созерцать чань, осознать пустоту, достичь плода». Она точно так же служила основой совершенствования и спасения всех живых существ в Царстве Брахмы.
Обе мантры отнюдь не были пустыми рассуждениями на бумаге или словами, брошенными на ветер: они несли в себе сказания о бессмертных и божествах, а их произношение таило особую тайну. Пока молчишь — ничего не происходит, но стоит произнести, как воистину проявится высшее могущество. Посему без великой судьбоносной возможности из этих двух мантр не добыть и единого иероглифа.
Включая самого Кунчжи.
Не будь на нём важнейшей миссии — стать ключевым соглядатаем Царства Брахмы, внедрённым в «печь Багуа» секты бессмертных, — этот иероглиф «Пустота» ни за что бы ему не достался.
«Не поверю!»
Кунчжи стиснул зубы, непрерывно вливая в иероглиф духовную силу:
«Жалкий смертный со своими дешёвыми уловками смастерил штуковину, лишь с виду похожую на божественное умение, — неужели она выдержит этот иероглиф „Пустота“?!»
Великое столкновение неба и земли!
«Бесподобный удар Небесного Клинка» Чэньлуна был создан посредством изображения пейзажа духом; сотворённый им одинокий заснеженный пик, пусть и не существовал наяву, обладал силой влиять на реальность.
Разруби он море сознания по-настоящему, последствия непременно отразились бы в реальности: сознание угасло бы, превратив его в бесчувственного живого мертвеца.
Однако в следующее мгновение по заснеженному пику словно провела невидимая исполинская длань, и он стёрся без следа. Нечто неизмеримо более величественное и сокровенное снизошло, лишая красок небеса и твердь: не стало ни глаз, ни ушей, ни носа, ни языка, ни тела, ни мысли; не стало ни цвета, ни звука, ни запаха, ни вкуса, ни осязаемого, ни дхарм — всё сущее устремилось к единому исходу:
Все составные дхармы — как сон, иллюзия, пузырь и тень, как роса и как молния.
Все четыре великих элемента — суть «пустота»!
Раздался оглушительный грохот!
Видение рассыпалось в прах. Сознание Кунчжи вернулось в реальность; в голове стоял невыносимый звон, на какое-то время он потерял способность воспринимать происходящее вокруг, а перед глазами стоял непроглядный мрак.
«Это воздействие „Пустоты“!»
Стоило произнести слово, как являлось высшее таинство — столь великая мантра не разбирала своих и чужих: сокрушив Чэньлуна, она ударила и по нему самому.
Впрочем, он был уверен: противнику пришлось куда хуже!
— Кхе-кхе-кхе...
Поодаль Чэньлун точно так же пошатнулся и отступил. Он не просто лишился зрения и слуха — всё его тело словно выпотрошили изнутри, оставив на месте лишь пустую телесную оболочку.
«Проклятие... Я не великий мастер!»
«Общение с духом и явление святости»: посредством проникающего в небо божественного умысла явить святость боевого пути. Он постиг лишь «общение с духом», сумев божественным умыслом нарисовать пейзаж неба и земли.
Если бы он смог продвинуться ещё дальше и достичь «явления святости», его «Бесподобный удар Небесного Клинка» перестал бы быть сугубо духовной иллюзией. Он смог бы обратить иллюзорное в осязаемое: оперевшись на астральную силу ган мастера боевых искусств и заимствуя духовную ци неба и земли, удар полностью проявился бы в реальности. Вот в чём истинная мощь великого мастера.
Увы, разница в волосок — и погрешность растянется на тысячи ли.
Владея лишь «общением с духом», он в итоге был сокрушён одним махом Кунчжи, а тело его истощилось до дна — не осталось сил даже на бегство.
— Всего за сто двадцать лет боевой путь претерпел столь разительные перемены.
Тем временем Кунчжи уже оправился от помрачения, и лицо его вновь обрело спокойствие:
— Должен признать, я и впрямь недооценил вас.
— Жаль только, всё это напрасно.
Хотя раны его были немалыми, как культиватор он обладал куда большей жизненной силой, чем смертные мастера боевых искусств, и столь явная смертельная рана ещё не могла свести его в могилу.
Но Чэньлун такой способностью не обладал.
«А у него неплохая „судьба“. Пожру его, заберу магическое сокровище, верну свой магический артефакт, а затем вместе с Избранником Небес явлюсь на „Шушань“ призвать их к ответу...»
При этой мысли Кунчжи осёкся.
Ибо внезапно ощутил, как ему в лицо пахнуло жаром. Но сейчас, когда исход битвы предрешён, откуда взяться волне тепла?
«Нет, здесь что-то не так!»
«Ещё одна неожиданность?»
В мгновение ока взгляд Кунчжи метнулся к Чэньлуну, но тот всё ещё не оправился от воздействия «Пустоты».
Он ничего не видел и не слышал и был неспособен оказать хоть какое-то действенное сопротивление — если не считать нагрудного зерцала, на котором ослепительно-белое сияние, копившееся с самого начала схватки, к этой секунде, похоже, наконец достигло предела.
— ...Хе-хе.
Внезапно Чэньлун поднял голову — словно что-то почувствовав, он едва заметно усмехнулся. Пусть тело его было опустошено и не осталось ни капли сил, он всё же сохранял абсолютное спокойствие.
Всего у него было пять предметов божественного оружия.
Остальные четыре он почти все пустил в ход в недавнем бою; лишь нагрудный доспех ничем себя не проявил, так что Кунчжи счёл его обычным магическим сокровищем для принятия урона.
Этот вывод был одновременно и верным, и ошибочным.
Ибо пусть он и служил для принятия урона, этим дело не ограничивалось: он поглощал весь входящий урон и концентрировал его в нагрудном зерцале.
А в недавнем ожесточённом сражении Чэньлун не только выдержал чудовищное давление, вызванное скоростью до тысячи скоростей звука, но и несколько раз сходился с Кунчжи в лобовом столкновении.
Всё это обратилось в ослепительно-белое сияние на нагрудном зерцале.
Вплоть до этого самого мига.
«Доспех Гнездящегося Солнца, хранящий сердце».
Кунчжи не колебался ни доли секунды: взмыв с земли, рождая под ногами лотосы с каждым шагом, он устремился в облачные выси, но Чэньлун заговорил ещё быстрее:
— Солнце гнездится в доспехе, хранит сердце и укрепляет форму.
Доспех разбит — и солнце восходит!
В мгновение ока божественный доспех на Чэньлуне с оглушительным грохотом разорвало в клочья, и ослепительно-белое сияние из нагрудного зерцала, подобно прорвавшему плотину потоку, хлынуло во все стороны света!
И весь мир затопила ослепительная белизна.
Если бы в этот миг кто-то взглянул вниз с небесного свода, то увидел бы, как сияние легло в тени купола и со всей отчётливостью высветило жалкую фигуру спасающегося бегством Кунчжи.
Кто победил, а кто повержен — было ясно с первого взгляда.
Вне всяких сомнений, победил Чэньлун!