А на жертвенном алтаре восседал седовласый старик зловещего и причудливого облика: одна половина его тела — живая плоть, настолько отчётливая, что различимы все волокна, а другая — мертвенно-белый скелет. В глазнице горел зелёный призрачный огонь, и длинные кости пальцев мерно, ритмично постукивали.
Тем временем внизу, в ущелье...
Среди бесчисленных скелетов отчётливо виднелось больше десятка живых людей с разным уровнем совершенствования. Все они отчаянно боролись, и среди них была фея Юэроу.
Помимо них, там был ещё один статный юноша.
Среди всех живых у него было самое высокое совершенствование и самая мощная энергетическая аура, но и скелетов вокруг него скопилось больше всего.
— Шисюн Го, не нужно сопротивляться.
Старик тихо усмехнулся: — «Судьба» давно явила исход. С той минуты, как ты ступил в это ущелье Ваньлин, тебе уже было суждено не миновать этой беды.
— Да быть того не может...
Услышав это, шисюн Го стиснул зубы, а на лице его отразилось полное неверие: — Хозяин обители Лохунь, ты всего лишь владелец благодатной земли, выходец из вольных практиков! С какой стати тебе побеждать меня?!
Сказав это, он собирался встать и продолжить сопротивление.
Но стоило ему шевельнуться, как мир под взором духовного чутья мгновенно преобразился: на миг ему показалось, будто он очутился в кромешной темнице.
На него легли многочисленные тяжёлые оковы.
Из-за этого каждое движение давалось ему с неимоверным трудом, дыхание тоже стало слабым, но стоило убрать духовное чутьё, как видение темницы исчезало.
Всё это будто было лишь наваждением — и всё же существовало в действительности.
— Что это вообще за заклинания?!
— Заклинания?
Голос хозяина обители Лохунь донёсся призрачно и глухо: — Шисюн заблуждается, это вовсе не заклинания... Разве я не сказал только что? Это «судьба».
— Я примерно догадываюсь, что ты узрел, так позволь же растолковать... Та темница — твой конец, это предел твоей «судьбы». Твоя людская жертва уже не может двигаться дальше. Я не нарочно выражаюсь туманно, а со всей искренностью излагаю факты.
— Нет никакой возможности, есть лишь результат.
— «Го Хуань погибнет здесь» — это уже предопределённый судьбой результат. Поэтому, даже будь ты сильнее меня, здесь и сейчас ты непременно потерпишь от меня сокрушительное поражение.
— Понял?
Го Хуань, разумеется, ничего не понял, однако странный вид старика дал ему зацепку: — Ты... вольный практик родом с пика Сюаньи?
В секте бессмертных всего восемь пиков.
У каждого пика своё особое даосское учение: к примеру, на пике Высшей радости в основе лежит парное совершенствование, а на пике Сюаньи — гадание.
И чаще всего у них на устах была именно «судьба».
— Это искусство проклятий?
Мысли Го Хуаня лихорадочно метались, и он предположил: — Ты заранее знал, что я нападу на тебя, и потому втайне наслал проклятие и расставил ловушку, дожидаясь, пока я сам приду в сети?!
— Шисюн слишком высокого обо мне мнения.
Хозяин обители Лохунь покачал головой: — Я всего лишь вольный практик. Хоть я и смыслю кое-что в искусстве гадания и могу предсказать беду и удачу, но разве я способен проклясть шисюна?
— Дело в магическом сокровище.
Хозяин обители Лохунь поднял руку, от которой остались одни кости, и усмехнулся: — «Зеркало, созерцающее судьбу и срезающее плоть с костей» давно уже явило «судьбу» шисюна и этих практиков-разбойников.
— Магическое сокровище?
Услышав это, Го Хуань опешил, а затем холодно усмехнулся: — Вольный практик есть вольный практик, кругозор у тебя ничтожен. Магическое сокровище, говоришь? Не обладая духовной силой, как ты можешь управлять магическим сокровищем?
— Если эта вещь действительно магическое сокровище, но управлять им может такой вольный практик, как ты, это говорит лишь об одном: цена, которую оно требует, превосходит духовную силу. И что же у тебя, простого вольного практика, может привлечь сокровище? Разве что эта никчёмная жизнь. Так что, похоже, это твой смертный час на самом деле близок.
Едва эти слова прозвучали, лицо хозяина обители Лохунь помрачнело.
— Чушь! Вздумал поколебать моё сердце Дао?!
С этими словами хозяин обители Лохунь тут же сложил печать; бесчисленные скелеты разом ринулись вперёд и быстро погребли под собой Го Хуаня, а всё ущелье Ваньлин вновь погрузилось в безмолвие.
Увидев это, хозяин обители Лохунь только тогда успокоился и вновь принялся мерно постукивать костями пальцев, намереваясь не спеша потянуть время и окончательно переплавить всех пленников.
Однако как раз в этот миг его пальцы внезапно замерли.
Вслед за этим хозяин обители Лохунь удивлённо приподнял бровь: — Что происходит? Одного не хватает... Невозможно, как «Зеркало, созерцающее судьбу и срезающее плоть с костей» могло ошибиться?
Не желая верить в ошибку, он вновь застучал костями пальцев.
Но результат не изменился.
Тогда он вновь направил духовное чутьё и принялся гадать об отсутствующем, и вскоре та половина тела, что была скелетом, тихо шепнула ему на ухо ответ:
— Пинцзян-цзы?
Хозяин обители Лохунь опешил: — Тот вольный практик, которого я выгнал? Неужели и он тоже? Да нет же, у этого парня с первого взгляда судьба грошовая.
— Почему же он не явился?
«Судьба» не обладает принудительной силой: это бескрайнее море, рождённое слиянием бесчисленных бурных течений. Люди борются в нём за переправу, но в большинстве своём лишь плывут по течению.
Однако всегда найдутся непостижимые методы, способные изменить направление бурных течений, чтобы направить ход некоторых людей и событий к некоему предначертанному узлу. Этот процесс и есть «судьба» человека: у кого судьба твёрдая, её поток изменить трудно, а у кого ничтожная — изменить течение проще простого.
А в глазах хозяина обители Лохунь Пинцзян-цзы, вне всякого сомнения, обладал ничтожной судьбой.
Но сейчас даже Го Хуань, чьё совершенствование было наивысшим, а судьба — самой твёрдой, послушно последовал течению и вошёл в ущелье Ваньлин. Так почему же какой-то Пинцзян-цзы смог не явиться?
Это не укладывается ни в какую логику!
— ...Нет, нужно заставить его прийти.
Хозяин обители Лохунь нахмурился: в бурном потоке «судьбы» даже мельчайшее изменение течения способно сделать конечный исход совершенно иным.
Он не мог определить, не изменится ли изначально предрешённый исход из-за отсутствия потока судьбы Пинцзян-цзы, и меньше всего хотел, чтобы это произошло.
С этой мыслью хозяин обители Лохунь глубоко вздохнул, затем задействовал духовное чутьё и направил «Зеркало, созерцающее судьбу и срезающее плоть с костей», занимавшее половину его тела; мертвенно-белыми костями пальцев он медленно сложил печать и легонько ткнул пальцем — будто опустил руку в воду, всколыхнув череду волн.
..........
Грохот!
Громовой раскат, прогремевший в вышине, заставил Ван Пина очнуться. Вскинув голову к небу, он обнаружил, что пелена дождя, день ото дня становившаяся всё реже, вдруг снова стала гуще.
Раскаты грома сделались оглушительными. Ливень хлынул пуще прежнего.
Вся эта череда перемен в одно мгновение выбила Ван Пина из духовного состояния, почти достигавшего единения Неба и человека, не позволив ему дальше удерживать постижение.
— Так и есть... Всё именно так!
Под бушующей грозой Ван Пин открыл глаза. В плече вспыхнула резкая боль: дождевые капли пробили алмазное нерушимое тело, брызнула ослепительно-алая кровь.
Ледяные струи дождя разрывали кожу, пронзая болью до самого костного мозга.
Однако куда холоднее этого была истина, которую Ван Пин осознал: «Этот ливень... вовсе не случайность, а чей-то умысел, кто-то им управляет!»
Стоило ему остановиться перед ущельем Ваньлин и не идти дальше, как поредевший было ливень снова усилился.
Разве бывают в мире такие совпадения!
Однако кто именно этот тайный кукловод, он не знал.
Он также не мог взять в толк, кому под силу заставить двух учеников истинной передачи секты бессмертных биться насмерть лишь затем, чтобы загнать его, простого низшего практика, в определённое место.
Но он знал другое. А именно:
«Я обязан тянуть время».
Под ударами пронизывающего до костей дождя Ван Пин стиснул зубы и упрямо не вставал: этот ливень пусть и усилился настолько, что мог ранить, но убить его ещё не мог.
Раз так, значит, ещё остаётся пространство для манёвра.
С трудом терпя боль от струй дождя, хлещущих по физическому телу подобно казни через медленное расчленение, Ван Пин задействовал запрет ци, быстро исцеляя раны, и не сдвинулся ни на шаг.
Он знал, что это равносильно ожиданию смерти, но он твёрдо решил тянуть время!
Время стремительно утекало.
Происходящее всё сильнее изумляло хозяина обители Лохунь в ущелье Ваньлин: — Невозможно! Я ведь усилил жертвоприношение, так почему не могу призвать сюда всего лишь одного вольного практика?!
Хотя сам хозяин обители Лохунь тоже был вольным практиком, но, по его разумению, тот, кто правит благодатной землёй и стоит всего в шаге от преодоления Человеческого Бедствия и выплавления духовной силы, уже не может считаться вольным практиком: духом он достиг уровня учеников секты бессмертных, а в совершенствовании ему не хватало лишь завершающего шага.
Поэтому сейчас он был разгневан сильнее всего.
— Жалкий вольный практик... — Хозяин обители Лохунь глубоко вдохнул и вновь влил духовное чутьё, всколыхнув в бурном потоке «судьбы» ещё большую рябь.
В то же время Ван Пин ощущал это всё более отчётливо.
Вскоре гроза разбушевалась ещё сильнее, и показались несколько практиков, тоже спасавшихся от дождя. Прежде чем войти в ущелье Ваньлин, они не преминули окликнуть его:
— Даос, ты чего прячешься снаружи?
— Внутри дождя нет, заходи же!
Говоря это, укрывавшиеся практики даже несколько раз прошли туда и обратно через границу ущелья Ваньлин, оставаясь совершенно невредимыми, однако Ван Пин пропускал их слова мимо ушей.
До самого заката ливень продолжал яриться пуще прежнего.
Оставшийся под ливнем Ван Пин был с головы до пят покрыт ранами, кровь лилась ручьём, жизнь уподобилась огарку свечи на ветру... но он по-прежнему оставался неподвижен.
На следующий день.
Восход, утренняя трапеза, предполуденный час, полдень, послеполуденный час, вечерняя трапеза, сумерки... Время, подобно дождевым каплям, мерно утекало, а Ван Пин уже не подавал признаков жизни.
На грани жизни и смерти перед внутренним взором Ван Пина уже начали одна за другой всплывать картины прошлого, образы теснились в сердце — но едва мелькнула эта мысль, как в море сознания раньше его собственных взметнулись воспоминания, принадлежавшие не ему, а «Пинцзян-цзы», и хлынули внезапно, словно горный поток!
«Что-то не так!»
Ван Пин содрогнулся от ужаса: «Я взрастил божественный умысел воина, усмирил обезьяну ума и обуздал коня помыслов! Даже если я умираю, у меня ни за что не возникло бы никакой предсмертной карусели!»
Снова этот тайный кукловод!
Видит, что физические средства не работают, и перешёл к духовной атаке?!
Посреди моря сознания Ван Пин холодно взирал на происходящее, спокойно наблюдая, как одна за другой проносятся картины прошлого «Пинцзян-цзы», и круговорот этих воспоминаний постепенно породил мысль:
«Жить».
Пинцзян-цзы не хотел умирать. Под действием пробудившейся жажды жизни тело Ван Пина наконец сдвинулось с места и, спотыкаясь на каждом шагу, побрело в сторону ущелья Ваньлин.
Там, где он проходил, стеной хлестал ливень.
Дождевая вода струилась у него под ногами; каждая капля, слитая с духовной ци, была тяжела, как гора, и давила на плечи и спину, не давая спастись бегством — оставалось лишь плыть по течению.
Так он, шаг за шагом следуя течению, вошёл в ущелье Ваньлин.
Почти одновременно с этим хозяин обители Лохунь на алтаре ущелья Ваньлин тоже поднялся на ноги, стряхнув с себя плоть — две трети его тела уже обратились в скелет.
Такова была цена, которую он заплатил, чтобы привести сюда Ван Пина.
Однако он ничуть не сокрушался, напротив — был преисполнен радости: пусть цена и велика, зато все потоки, необходимые, чтобы направить «судьбу», собрались воедино.
— Хорошо, просто отлично!
Хозяин обители Лохунь громко рассмеялся и сошёл с алтаря: — Условия созрели! Похоже, именно сегодня настал мой час пережить Человеческое Бедствие и выплавить духовную силу!
Пинцзян-цзы выслушал это с растерянным видом, словно всё ещё был погружён в воспоминания и не мог из них выбраться.
Однако Ван Пин, всё это время наблюдавший за происходящим, наконец с облегчением перевёл дух, и движением мысли его сознание тут же перенеслось в пространство Канона великого спокойствия.
На исполинской книге ярко сиял свиток, помеченный как «Внепредельный небесный демон».
Время восстановления истекло.