16. Лисандр. Всадник бури
Я просыпаюсь в темноте от звука предупреждения о низком содержании кислорода в моем звездном панцире. Серафина мертва. Ее мастерство в бою намного превосходило мое, но я жив, а она – нет.
Это так несправедливо. Это не должно было стать концом ее истории.
Как и конец Кассия.
Со стороны кажется, что смерть – это конец истории. Но когда ты находишься рядом, когда чувствуешь запах горелой кожи, видишь внутренности, ты видишь смерть такой, какая она есть. Травмирующее прижигание нити жизни. Без цели. Никакого завершения. Просто обрывок.
Я знал, что война ужасна, но не ожидал, что буду ее бояться.
Как кто-то может не бояться, когда смерть – это просто слепой великан с ножницами?
Добром это не кончится. Дидона почувствует коварную руку, ведь она не видела, как ее дочь превратилась в размазанные органы. Но Ромул знал. Он боялся этого. Он отдал свою жизнь, чтобы остановить это, и потерпел неудачу.
Я не горю желанием рассказывать об этом Диомеду. Даже если у меня вообще будет такая возможность.
Последнее, что я помню, – это то, что жизнь разорвалась на две части. По крайней мере, именно такой звук издало небо, когда Бог Бури упал на землю пустыни.
Это была не Калиндора, не Рон и не Цицерон, чья полезная нагрузка уничтожила двигатель. Ожесточенно сопротивляясь гарнизону, мои преторианцы сделали три выпада против зубцов вражеских рельсотронов. Лишь в последний момент мне удалось выпустить последнюю ракету в гравитационные двигатели. Это не было сознательным выбором – идти вперед в одиночку. Вражеский боеприпас просто уничтожил мой радиопередатчик, поэтому я не знал, что мои ведомые погибли. Спустя несколько часов я всё еще не знаю их имен.
Я считаю, что это аморально.
Я провожу диагностику. Боевой запас моей рельсовой пушки исчерпан. В энергетическом ядре, питающем импульсную перчатку, двигатели и систему жизнеобеспечения, осталось мало зарядов. Звездный панцирь уже высасывает энергию из моей импульсной брони, чтобы продолжать функционировать. Скоро мне придется отключиться.
На то, чтобы выбраться из песка, уходит не меньше пяти минут. Когда мне это удается, я опускаю козырек и хватаю ртом воздух. Утро пахнет петрикором[1] и озоном. Уже семьдесят градусов по Цельсию.
Солнце прячется за просвечивающими облаками. Молнии пляшут на черном севере. Несмотря на то, что я нахожусь в уголке спокойствия, песчаная буря всё еще бушует в глубине пустыни. Во всех направлениях по ландшафту, словно рваные юбки, колышутся вуали пыли. Курганы песка дрожат вокруг меня, когда преторианцы и Скорпионы выбираются из песка.
Сейчас 06:30.
Аякс уже должен быть здесь.
Неужели его забрала буря?
Какая судьба постигла вторжение на севере? Неужели всё погибло в море?
Когда я двигаюсь на помощь преторианцам, мой звездный панцирь протестующе дребезжит и замирает, когда из таза выливается гидравлическая жидкость. Я открываю внутреннюю защелку и вылезаю наружу. Я едва узнаю боевую машину, на которой прибыл на планету. Только моя импульсная броня не помята. Я проверяю, что мое лезвие Беллона всё еще в ножной кобуре. Затем я проверяю узел слежения Серафины. Результатов нет.
Ладон забрал дочь Ромула.
Кровяная муха толщиной с мой большой палец донимает меня. Я едва шевелюсь, пока она кусает и пьет из моей шеи. Я прижимаю ее к коже, пока она не лопается.
Рядом жужжат другие. Сотни.
Я следую за их потоком, пока они не образуют облако над чем-то на земле. Умирающая лошадь. Это дикая кобыла солнечной крови, самое заветное из чудес ваятелей Меркурия. Ее ноги изуродованы, а шкура содрана. Только оранжевая грива осталась нетронутой пирующими мухами. Рон опускается на колени рядом с ней, его звездный панцирь отброшен в дюну.
Освободившись от своего звездного панциря, Цицерон неторопливо подходит к нему, потирая челюсть перчаткой импульсной брони.
― О, какая жалость. Солнечная кровь.
Прежде всего, преторианцы – наездники. Прежде чем научиться стрелять, они чистят стойла. Каждому дается молодая лошадь для тренировки в лудусе. В конце обучения им выдают оружие и приказывают убить лошадь. Бездумные убийцы попадают в легионы для черных операций. Только тем, кто доказал свою преданность товарищам, будь то зверь или человек, доверяют охранять Кровь.
Рон, вероятно, не видел лошадей уже много лет.
― Вы знали, что когда-то на Марсе было пятьдесят тысяч грифонов? – спрашивает он, поглаживая кобылу по лбу. ― Браконьеры продают их когти и перья, чтобы заработать на Луне. Теперь их осталось меньше пятисот. – Лошадь вздрагивает, когда импульсный нож Рона вонзается в ее мозг. ― Ничто прекрасное не выживает в толпе.
Мухи продолжают свой пир, пока он стоит.
Они, должно быть, уже нашли Серафину.
Кого они найдут следующим?
По суровому взгляду Рона, который он бросает на меня, я понимаю, что я не единственный свидетель этого ужаса.
― Это просто дикая кобыла. Их здесь тысячи, – говорит Цицерон. ― По сравнению с моим жеребцом, Кровью Империи, этот выглядит как пони.
Я поворачиваюсь к нему, пока он не уходит, бормоча про лунян. Я оглядываюсь на лошадь и почему-то вижу на ее месте Серафину.
― Вы хорошо знали ее? Раа? – спрашивает Рон.
― Думаю, что не так хорошо, как она того заслуживала. По правде говоря, она была невысокого мнения обо мне.
Калиндора выходит вперед. Она смотрит на небо.
― Аякс опаздывает. Преторианец, докладывай.
По подсчетам Рона, наши потери составили девяносто четыре человека. Тридцать убитых, остальные пропали без вести или получили ранение. Из девятисот оставшихся преторианцев в строю осталось только тридцать звездных панцирей. Силы Цицерона немного больше, но и потерь больше.
― Панцирь поглотил энергию импульсной брони, – продолжает Рон, пока я иду с ним среди преторианцев. ― Более семнадцати часов непрерывных боевых действий, и этот ветер. – Он качает головой. ― Только тридцать три имеют запас энергии для взлета. Это будет увлекательный поход. – Серый преторианец, прищурившись, смотрит на юг. Немногочисленные черты прерывают засушливую равнину. ― Мы справимся.
Цицерон смеется с соседней дюны. Он сползает по ней, как ребенок, и садится перед нами.
― Любезный, как бы мне ни хотелось противоречить солдату твоего ранга, это моя пустыня. Любой человек, чьи ботинки сдохли, умрет здесь, если не прибудут шаттлы. Без охлаждения твоя импульсная броня превратится в печь. Сколько осталось в воды в твоих запасах? Треть? Мы снаряжены для тяжелых боев на севере, а не на гребаном Ладоне. – Он вздыхает. ― Но неужели ты думаешь, что то, что они называют Пожирателем армий, окажется чем-то меньшим, чем просто пожирателем гребаных армий? – Он бросает на меня сердитый взгляд и встает. ― И где, черт возьми, этот развратник Аякс? – На юге гремит рукотворный гром. ― А, так он начал без нас. Этот мускулистый, ходячий пенис.
Я спрашиваю Рона, не отключилась ли связь.
Он кивает.
― Орбита не работает. – Он указывает жестом на группу преторианцев на вершине Бога Бури. ― Но мы усиливаем наш сигнал с помощью полевых антенн. Через несколько минут мы сможем связаться с командованием Железных леопардов.
― Какого дьявола она там делает? – Цицерон прищурился на Калиндору. Она стоит на дюне к западу, глядя на покрытую пылью глубокую пустыню. ― Слагает стихи?
Я использую драгоценную энергию костюма, чтобы присоединиться к ней.
Приземляясь, я зову ее по имени. Она жестом велит мне помолчать и поворачивает голову навстречу ветру. Поднимается пыль, когда Цицерон тоже приземляется.
― Ты слышишь это? – спрашивает она.
― Нет, – отвечает он. ― Это планета спрашивает, почему Дом Луны скрыл Бога Бури от своего хваленного союзника?
― Заткнись, Цицерон.
― Только потому, что я хочу пить.
Я опускаюсь на колено рядом с ней и слушаю. Песчинки постукивают по моей броне. Крошечные когти ящерицы хрустят, когда она перебегает от тени к тени. На севере гремит гром. Ветер шепчет вокруг меня, свистит пробираясь сквозь валуны, сквозь мою броню. Он доносит звуки отдаленных машин.
Я вскакиваю на ноги.
Кто-то движется в буре.
― Это шаги дракенджагера, – говорит Калиндора.
― О боже, – говорит Цицерон. Он отступает назад. ― Пора уходить.
Я не знаю, сможем ли мы обыскивать окрестности в этой пустоши. Дюны и буря на севере и востоке. Плоская земля на юге. Ближайшее укрытие – восточные горы, но между ними и нами движутся машины. Кроме поверженного Бога Бури, пешим людям негде укрыться. Мы также не сможем выдержать вес всей их брони. Потребуется десять минут, чтобы вытащить всех из скафандров. Слишком долго.
Мы возвращаемся обратно к преторианцам и приземляемся там, где Рон установил свою коммуникационную башню на корпусе Бога Бури.
При подключении сигнала раздается булькающий звук. Голос Аякса заглушается помехами. Его лицо то искажается, то исчезает.
― Лисандр? Я вижу, ты воспользовался моментом. Я не сомневался, что так и будет. Октавия гордилась бы тобой. – Его голос насмехается надо мной.
― Где наш эвакуатор? – огрызаюсь я. ― У нас на подходе вражеская бронетехника. Наши звездные панцири мертвы. Наша мобильность...
― Кажется, мы не так давно были в Новой Спарте, не так ли?
― Аякс, нам нужна эвакуация, ты меня слышишь?
― Больше всего на свете я с нетерпением ждал тех зим в дедушкином поместье. Поверь мне, когда я это говорю. Там, вдали от старой карги, ты был не таким серьезным. Не на кого было производить впечатление. Пока дедушка не взял нас с собой на охоту и не оставил в лесу. Он велел нам мчаться обратно. – Его глаза сузились. ― Ты помнишь. Конечно, помнишь. Ты всё помнишь.
Лицо Калиндоры опускается, когда она понимает. Лицо Цицерона становится маской полного презрения. Я надеюсь, что это не то, чем кажется.
― Ты помнишь, как я умолял тебя не бросать меня, потому что я вывихнул лодыжку. На самом деле это не так. Я просто боялся остаться один, потому что ты всегда был уверен, куда идешь. Если бы мы были вдвоем, ты бы мне помог. Но ты должен был победить, не так ли? Ты должен был доказать им, что достоин быть наследником Силениуса. – Его губы снова скривились, обнажая зубы. ― Ты бросил меня. Мне потребовалось три дня, чтобы найти дорогу назад. А когда я вернулся, дедушка даже не позволил мне присоединиться к обеденному столу, потому что я был... немытым. Ты нашел меня плачущим за конюшней. Ты принес мне свою еду, сел со мной и помнишь, что ты сказал?
― Аякс...
― Тебе действительно нужно научиться ориентироваться, Аякс.
― Понятно. – Молчание между нами холодное, окончательное и взаимно понятное. ― Это твой выбор или Аталантии?
― Мой. Я буду скорбеть по тебе, младший брат, но не отступлю. Пришло мое время. Передай Калиндоре мои извинения, но она сделала плохой выбор. – Он делает паузу, в его голосе нет насмешки. ― Если Пустота заберет тебя, торжествуй, брат мой. Ибо перед смертью была слава.
Связь обрывается.
Я стою, как вкопанный. Я думал, что если предательство и случится, то только со стороны Аталантии. Не Аякса. Я видел знаки, но предпочел поверить в друга. Как жаль нас обоих. Что все эти воспоминания привели к этому.
Так вот что чувствовал Кассий?
― Я должен умереть из-за братской вражды, – прошипел Цицерон. ― Это совершенно... по-венериански.
Рон говорит сдавленным шепотом.
― Мой господин, мы можем эвакуировать вас на юг по воздуху.
― И сколько человек мы можем взять? – спрашиваю я.
― Меньше трети.
Я смотрю на преторианцев на земле внизу, которые пытаются выкачать энергию из сбитых звездных панцирей. Они пришли за мной. Чтобы спасти свою жизнь, мне придется бросить шестьсот из них.
Я ищу альтернативу и нахожу только одну.
― Я бы хотел знать имена своих ведомых в третьей атаке.
― Флавий ти Вессия и Харон ти Оксипитер.
Я повторяю имена, когда звук вражеских машин становится все громче.
― Что бы сделала Октавия? – спрашиваю я.
Рон ничего не отвечает.
― Она бы убежала, – отвечает Калиндора с пустым выражением лица.
― Отличная идея, – говорит Цицерон. ― Давайте.
Я смотрю в пыль.
― Если таков показатель нашей преданности своим людям, то, возможно, мы заслуживаем смерти.
Калиндора наклоняет ко мне голову.
― Ты сошел с ума? – Прищуренные глаза Цицерона расширяются.
Рон выходит вперед.
― Мой господин, вы...
― Не правитель. На самом деле, никто. – Я морщусь. ― Но я не буду жить, пока присягнувшие мне люди, умирают. Я знаю, на какой риск они пошли, прибыв сюда. – Калиндора кивает мне в знак удивленного одобрения. ― Рон, подготовь преторианцев так, как считаешь нужным. Враг не заставит себя долго ждать.
Это не то, чего ожидал Рон, но он держит салют еще секунду, прежде чем спрыгнуть вниз к своим людям.
― Я не собираюсь умирать здесь, – говорит Цицерон. ― В твоих ботинках есть энергия, дурак. Достаточно, чтобы добраться до Гелиополиса!
― Иди, если должен, Цицерон. Я уже бросал преторианцев раньше. Больше я так не поступлю.
Он приближается к моему лицу на расстояние дюйма.
― Говорят, что в роду Луны есть безумие. О, как они правы. Прощайте, зараженные жертвы боевой болезни. – Цицерон взмывает в воздух, не сказав ни слова извинения своим людям, которые не могут последовать за ним. Две дюжины летят вместе с ним. Более двенадцати сотен смотрят, как уходит их предводитель, и опускают глаза на свои истощенные доспехи.
Я остаюсь с Калиндорой на вершине Бога Бури, пока вражеские машины стонут и грохочут в пыли. Я закрываю глаза, ища лицо своей матери. Даже сейчас, в темноте, я не могу найти ее.
Я чувствую себя таким одиноким. И тут я слышу, как Калиндора достает лезвие.
― Лисандр.
Когда я открываю глаза, из пыли менее чем в километре от меня возникает одинокая фигура. С его плеча свисает иссохшая тряпка. Он замечает нас на Боге Бури и вскидывает руку к оскверненному кругу.
До нас доходят лишь несколько его слов: «...сердце бьется как барабан...».
Разведчик исчезает, и мгновение спустя звук, который преследовал меня во снах от Палатина до Пояса, настигает меня в пустыне. Этот звук мог исходить только от легиона, сопровождающего Жнеца.
Вой волков.
Ахххрууууууууууууууууууууу
Калиндора не двигается.
Он должен быть на севере, прижатый легионами Аталантии. А не в тысяче километров к югу. Не здесь. Откуда у них энергия? Как они смогли преодолеть такое большое расстояние, когда мы едва преодолели сотню километров под встречным ветром гиперкана, прежде чем истощили свои костюмы?
Благоговейный страх в голосе Калиндоры отвечает на невысказанный вопрос.
― Он оседлал бурю.
***
Ожидание Дэрроу недолгое, но ужасное. Глаза щиплет от жары. Она исходит от металлического корпуса, на котором мы сидим. В нос ударяет испарение машин, сухая безжизненность пустыни и дым.
Враг возникает из пыли, как строй механизированных монголов. Поредевший легион грязных металлических дракенджагеров, несомых ветром бури, переваливается через гребень. Их не так много, как казалось. Я бросаю взгляд на Рона. На его лице расплывается ухмылка. Учитывая высоту и укрепленную позицию, мы еще можем пережить это.
Калиндора думает иначе.
Мой язык ощущает вкус мела на небе и ощущает контуры зубов. Я напрягаю руку, сжимая лезвие. Оно кажется маленьким в перчатке импульсной брони. Я поднимаю шлем.
Ахххрууууууууууууууууууууу
― Останься с наследником, – говорит Калиндора Рону. Тридцать три преторианца в звездных панцирях, в ядрах которых еще теплится жизнь, тесно сгрудились вокруг меня на самом высоком насесте поверженного Бога Бури. Около двух тысяч Скорпионов и преторианцев укрылись в огневых рядах вдоль края разбитого двигателя внизу.
Всё начинается в тишине, а затем раздается ужасающий грохот четырех клиньев дракенджагеров, несущихся по пустыне. Их бронированные ноги, каждая из которых вдвое выше звездного панциря, сжирают расстояние. Управляемые противопехотные ракеты скользят к нам. Перехватчики мчатся наперерез им. Снаряды с обедненным ураном пробивают обломки вокруг нашей позиции, как марлю. Преторианцы ведут ответный огонь из укрытий по всему периметру Бога Бури. Во всех легионах нет лучших снайперов. Один дракенджагер переворачивается на бок и взрывается. Другой уходит под косым углом, а его пилот получает пулю в кабину.
Рон стреляет вниз, на равнину из тяжелого противотанкового ружья.
Я сканирую атакующие дракенджагеры. Дэрроу не будет ни в одной из этих машин. Он любит мобильность. Где он? Я оборачиваюсь, чтобы поискать Дэрроу на наших флангах. Еще мальчишкой я наблюдал, как он становится лидером. Я изучал его больше, чем любого другого человека. Я знаю его ремесло, но эти знания кажутся такими бесполезными здесь, в хаосе битвы. Есть только четыре направления, но за эти годы Дэрроу использовал столько тактик, что я замираю. Такое чувство, что он может появиться откуда угодно.
Я замечаю тени, движущиеся в облаке пыли, поднятом атакой дракенджагеров.
― Он использует их, чтобы скрыть свои передвижения, – говорю я Калиндоре. ― Как в Битве при Гибралтаре. Лобовым ударом мы сможем ударить по нему, когда он перейдет на фланг.
― Согласна. Приготовиться к атаке, – приказывает Калиндора преторианцам. Импульсные перчатки звездного панциря воют, когда мои люди перебрасывают оставшуюся энергию ядра на оружие и ботинки. Жара пустыни проникает в мой костюм.
По сигналу Калиндоры мы срываемся с места, взмываем в небо и устремляемся вперед, очертя голову, навстречу теням над атакующими дракенджагерами. И тут в небе что-то взрывается.
Тело преторианца разваливается на части рядом со мной, аккуратно рассеченное по пояс. Я поднимаю лезвие как раз вовремя. Что-то ударяется о него, сбивая меня с ног. Воздух над головой искажается: люди в плащах-невидимках пронзают центр атакующих преторианцев. Я стреляю в упор в размытое пятно и вижу, как изгибается свет, когда рельсовая пуля пробивает грудь человека. Он вращается вниз, его волчий плащ колышется.
Я слишком поздно вижу эту сцену, чтобы остановить ее. Дэрроу заманил нас в ловушку с помощью теней и обошел с фланга нашу воздушную атаку, посылая небольшую группу в обход, чтобы ударить по нам, когда мы оставим свою позицию. Они пронзают нас насквозь.
Я разворачиваюсь в воздухе, чтобы увидеть резню позади себя.
Мир замирает, когда я вижу его среди своих людей. Камуфляж исчезает, открывая взору ураган в потрепанной багровой импульсной броне, сверкающее белое лезвие проходит сквозь звездный панцирь преторианца и отсекает половину его шеи.
Я бросаюсь к Жнецу, но получаю удар в бок, столкнувшись с другим телом. Калиндора закрывает меня от импульсного огня бронированного человека. Рон сбивает его с ног. Я пытаюсь сплотить левое крыло своих людей, но это уже бойня. И в центре ее кружится бог смерти. Шлем бойца вспыхивает. Вокруг его тела кружится знаменитый клинок, Убийца Золотых.
Когда насилие приближается, Дэрроу не вздрагивает, как человек; он тянется к нему, как жаждущая река. Он тянет насилие к себе, вливает его в свой поток и скачет по полю боя с кажущимся бессмысленным капризом. Только при ближайшем рассмотрении, обнаруживается гениальность его насилия. Он собирает нас в стадо, следя за тем, чтобы мы были сплочены и компактны, чтобы наши возможности сужались, а возможности его людей расширялись.
Это можно понять, только почувствовав, как в тебя вселяется ужас, когда ты понимаешь, что находишься между когтями капкана, и они вот-вот сомкнутся. Ты удивляешься, что тебя так легко обмануть. Удивляешься, что именно так всё и происходит. Все эти годы подготовки, пересмотра и анализа сражений, исправления ошибок других. Нет ощущения, что мы попали в ловушку. Это кажется почти случайным, но всё же неизбежным. Я чувствую себя маленьким и глупым.
― Убейте Жнеца! – кричу я, бросаясь на него, Калиндора – справа от меня, Рон и трое других – слева. Мы прорубаемся сквозь двух рыцарей Восстания, и тут, словно почуяв запах убийства, Дэрроу, даже не глядя, бросается к нам спиной вперед под неожиданным углом.
Голова преторианца раскалывается пополам. Рона сбивают с ног. Левая рука Калиндоры отрывается от тела. Мое лезвие устремляется к повернутой голове Дэрроу и натыкается на воздух, когда он совершает некую воздушную алхимию, изгибается и взмывает вверх, а затем падает обратно.
Его лезвие-хлыст полосует меня, когда он пролетает мимо. Я парирую, но сила удара невероятна. Я чувствую жгучую боль в руке. Он снова бьет меня лезвием наотмашь, как ребенка. Лезвие рассекает мои гравиботы, и я падаю с неба.
Я падаю на твердую поверхность, но не теряю сознания. Я смотрю вверх, на свое разбитое вооружение. Металлические люди танцуют на фоне трещащих облаков. Тела падают, как умирающие металлические птицы, истекая кровью и машинной жидкостью. Жнец уже уходит, оставляя объедки своим людям.
Звездный панцирь обрушивается на меня, пригвождая к земле. Еще один врезается в песок. Я ощущаю жар на правой щеке и поворачиваюсь ровно настолько, чтобы увидеть, как сломанный двигатель ботинка сбитого снаряда брызжет пламенем на мой шлем. Я в панике отталкиваюсь, но тщетно. Жар нарастает, пробивая броню сбоку. Я кричу и бьюсь, но никуда не попадаю, так как жар усиливается и в правой части шлема появляется дыра. Моя кожа начинает зудеть. Я дергаюсь, охваченный ужасом. Зуд превращается в агонию. Моя правая бровь изгибается, сгорая. Эпидермис начинает пузыриться и отслаиваться. Огонь добирается до кожи, сжимая ее и расщепляя, а жир вытекает и питает пламя.
Волчий вой затихает вдали. Пламя пожирает мой глаз.
Только тогда я начинаю кричать.
[1] Петрикор – землистый запах, который ощущается после дождя.