Пыль грез

29. Виргиния. Пыль грез

За окном печально поет пахельбель, а я сижу в темноте на краю кровати моего сына. Здесь пахнет им: машинным маслом и сосновой крапивой. Его вещи лежат грудой на темном верстаке у дальнего окна, рядом с полкой, заставленной сувенирами, которые мой муж привез из своих походов: скорлупа гидры из Африки, солнечные лепестки с Меркурия, кораллы из Термального моря. Но никаких военных тотемов, как будто мой муж хотел притвориться, что отправился исследовать, а не убивать. Одежда Пакса по-прежнему висит в шкафу. Его ботинки стоят вдоль стены, шнурки всё еще завязаны, задники примяты.

Когда-нибудь он снова наденет их, но, надеюсь, так и не научится носить их правильно.

Верните мне моего сына, и я оставлю Луну, – молю я. Но кто услышит молитву, обращенную ни к кому? Только не Виктра. Она верит только в свои силы. Надеюсь, этого достаточно. Должно хватить.

За двускатным окном вода бьется о каменную лестницу, ведущую к озеру. За деревьями в тени патрулирует Львиная гвардия поместья, пришедшая сюда только для того, чтобы защитить Дианну, мать Дэрроу. Она ненавидит Луну, но остается здесь, словно зная, что она понадобится Дэрроу, когда он вернется. Я переворачиваю загадочное устройство, которое нахожу под подушкой Пакса. То, что он собрал из частей шести других. У него была назначена встреча с Квиксильвером, чтобы попытаться вывести его на рынок для своего подразделения потребительских товаров. Для этого ли? Я активирую пусковой механизм, и он издает тихое гудение. Я поворачиваю вогнутый проектор к себе и погружаюсь в поток оперы. Я наклоняю его в сторону и поток исчезает. Элегантно.

― Он сделал это для тебя. – Я поднимаю глаза и вижу в дверях Дианну. ― Он подумал, что ты сможешь использовать его на всех своих встречах.

― Всегда думает о других. – Я положила устройство на прикроватную тумбочку. ― Это как муха в янтаре, – говорю я. ― Комнаты, которые остаются. Когда ваш муж умер, что вы сделали с его вещами?

Она прислоняется к дверному косяку. В последнее время ей тяжело стоять. Ей едва за пятьдесят, но она прожила тяжелую жизнь.

― Использовали всё, что могли. Остальное обменяли на пайки. Дэрроу любил поесть. – Она смотрит мне в лицо. ― Я провела достаточно времени в прошлом, милая. Мертвым не нужны слезы. Им нет покоя ни от нашей мести, ни от нашей вины. – Она пожимает плечами. ― Они хотят, чтобы мы жили. А жизнь – это настоящее и будущее, да? Дейл подарил мне троих малышей на память о нем. В этом мне повезло. И они подарили мне еще больше малышей, которых я люблю. И все они еще дышат, насколько я знаю, так что не стоит предаваться унынию. Мы должны спасти свою семью, слышишь?

― Мне кажется, вы единственный человек на свете, который до сих пор меня ругает, – говорю я.

― Это потому, что я единственная, на кого тебе еще нужно произвести впечатление, – говорит она с ухмылкой. ― А теперь оторви задницу, девчонка, мужчина только что приземлился и будет зол на меня, как черт.

***

Снаружи дома раздается смех. Входная дверь со скрипом открывается. Двигатель выключается. Шаркающие шаги доносятся до меня. Танцор, прихрамывая, входит вместе с Дианной из-за угла кухни. Его улыбка гаснет, как только он видит меня.

― Ну разве это не самая грязная ловушка из всех, – говорит он. ― С каких это пор ты занялась политикой, Дианна? – Он поворачивается, чтобы уйти, но Дианна преграждает ему путь.

― Не будь чертовым идиотом. Вы оба. Вы как две ссорящиеся руки. Это неловко. А теперь сядьте. Садитесь, – огрызается она. Ворча, Танцор садится напротив меня. Дианна, шаркая ногами, подходит к плите и наливает три миски тушеной говядины. ― Я трудилась над этим несколько часов. К тому времени, как вы закончите есть, вы придете к соглашению. Или я вернусь сюда и выбью всё дерьмо из ваших ушей. Слышите? А сейчас мне нужно заштопать штаны. Не могу допустить, чтобы Пакс вернулся с дырками на коленях, как и его семья.

Когда Танцор узнал из СМИ, что Пакс отправился с Виктрой в отпуск на Марс, он был недоволен тем, что упустил шанс попрощаться с моим сыном. Он был для мальчика таким же дедушкой, как и Кавакс. Жестокая уловка, но необходимая, чтобы развеять его любопытство по поводу внезапного исчезновения Пакса. Мы погружаемся в неловкое молчание. В глазах старого Алого я всегда чувствовала себя рабовладелицей. Виноватой в своем росте, здоровье и внезапно начинающая чувствовать себя глупо из-за дороговизны своей одежды.

Одетый в потертую коричневую куртку, кожаные сапоги и серые штаны, этот выносливый человек не напускает на себя никакого вида. На самом деле он больше похож на марсианского земледельца, чем на капитана-террориста, ставшего сенатором, который превратился в трибуна. Он садится и запихивает в рот тушеное мясо, чтобы покончить с этим. Я присоединяюсь к нему. Он делает паузу.

― Эта третья миска не для Дианны, верно? – Он настороженно оглядывается по сторонам, обращая внимание на открытое окно и темные сады за ним. Пахельбель щебечет среди деревьев.

― Ты как засохшее дерьмо, старик. – Танцор крутится на месте, когда Севро выходит из тени возле кладовой. ― Должно быть, тяжело в одиночку сдерживать флот.

― Севро. Ты просто тупой ублюдок.

― Это говорит котелок чайнику. – Севро садится на кухонный стол, свесив одну ногу.

Танцор бросает взгляд в сторону коридора, ведущего в передний атриум.

― Я привел с собой группу охранников. Если они увидят тебя здесь, на месте преступления...

― Неа. – Севро достает из сапога Щекотун и начинает стричь ногти. ― Эти синие плащи ненавидят пачкаться почти так же сильно, как и носящие их эльфики.

― Они сжигают город, гоняясь за тобой.

― Вместо того, чтобы гоняться за Синдикатом, – отвечает Севро. ― Они молодцы.

― На случай, если ты забыл, их основал Вульфгар. Так же, как ты основал Упырей. На этот раз они пойдут на убийство.

― Тогда не приглашай их, – говорю я раздраженно. ― Севро будет вести себя хорошо.

― Виргиния, сейчас не время для того, чтобы правительница делила рагу с беглецами. Неважно, кто они. Или насколько неприкасаемой она себя считает.

― Беглец возглавляет нашу лучшую армию, – напоминаю я ему.

― Девочка, не надо лживых восклицаний. Меркурий – это не Луна. Предполагается, что это сердце закона и порядка. По нынешним подсчетам, этот человек разыскивается за шестьдесят восемь убийств и еще сотню преступлений, половина из которых направлена против государства. – Севро просто смотрит на него. ― Я не собираюсь сводить свою работу к встречам с тайными группировками. Это ниже нашего достоинства. Мы не Сыны Ареса. Мы – легитимны. Я буду действовать так, даже если вы этого не сделаете.

Он направляется к двери, так сильно желая быть легитимным.

― Пакс и Электра не отправлялись с Виктрой на Марс. Их похитил Синдикат, – говорю я. Он замирает. ― Вот почему Севро был на Луне. Вот почему он в этой комнате, помимо прочих причин. – Танцор моргает, обрабатывая информацию, затем выдыхает и с болью опускается на свое место. Я бросаю взгляд на Севро. Он смотрит на Танцора без малейшего намека на симпатию.

― Когда? – спрашивает Танцор.

― После дня рождения Квиксильвера.

― К сожалению, я знаю дату. – Его губы складываются в плотную линию под бородой. ― Это объясняет некоторые... странности. Значит, вы с Дэрроу должны были узнать об этом после Венеры... – Севро просто смотрит, и я киваю. ― И он всё равно отправился на Меркурий.

― Высший мудак, верно? – говорит Севро.

― Пожалуйста, прекрати, – говорю я.

Танцор тоже не унимается.

― Возвращение к своим людям – одна из единственных хороших и правдивых вещей, которые он сделал за последний год, Севро. Чего чем я не могу сказать о тебе. – Танцор бросает взгляд в сторону гостиной и идет по коридору. Его взгляд задерживается на очаге, где Дианна вяжет. То, что некоторые Алые считают моего мальчика извращением, разбило мое сердце, но не мои ожидания. Танцор никогда так не считал, что бы он ни думал обо мне. Он сидел с Паксом на коленях у огня и курил свою трубку, пока мой мальчик спал. Он делал это вплоть до того возраста, когда сам засыпал, а Пакс тушил трубку и подтыкал одеяло под его седеющий подбородок. Танцор думает о течении времени. Сколько лет назад это было, и задается вопросом, куда они все подевались. Я знаю, потому что те же мысли занимают большую часть моего времени.

― Итак, скажи мне. Насколько сильно ты скомпрометирована? – спрашивает он.

― Я не та, кто скомпрометирован, – отвечаю я. Он хмурится, когда я достаю из кармана папку данных. ― Я давно подозревала, что Королева Синдиката работает на другую сторону или в связке с ней – возможно, с кем-то из нашего правительства. Благодаря Теодоре и новому методу допроса я обнаружила улики.

― Ты знаешь, кто она? – настороженно спросил он.

― Нет. К сожалению, она не доверяет эту информацию даже своим Герцогам. Но... были откровения.

― Покажи ему, – говорит Севро.

Я даю команду датадропу начать воспроизведение. Севро подается вперед, чтобы оказаться в трехмерном периметре голопроектора. Воспоминания несовершенны. Они перетекают друг в друга. Мы проносимся сквозь фрагменты его жизни. В один момент Герцог находится на пляже, наклоняясь, чтобы что-то подобрать. Потом он едет в шаттле, разговаривая со своей Королевой; ее лицо скрыто маской, на которой копошатся насекомые, похожие на саранчу. Надеяться на то, что удастся разглядеть ее лицо, было слишком сложно, но скоро я его получу. Мы узнали ее местонахождение. Но сначала мы убедимся, что наш собственный дом в порядке.

Наконец гостиничный номер расширяется вокруг нас, исчезая там, где заканчивается периферийное зрение Герцога Рук. Потолок – самый чистый, с резными купидонами и лесными существами. Под потолком плавают свечи, с которых капает воск. Из воспоминаний доносится тяжелое дыхание. Звук сжимаемых простыней, когда дыхание учащается до мучительной кульминации. Затем искажение перспективы, из-за которого купидоны становятся больше, чем приближающиеся свечи. Спазматический психоделический свет пикселизирует купидонов сверху, растворяя их тела. Они дрейфуют в течение, наверное, минуты, прежде чем снова соединиться. Фокус то пропадает, то появляется. Дыхание облегчается, и голова мужчины поднимается вверх, осыпая поцелуями грудь Герцога, пока лицо Танцора не заполняет воспоминание, когда он закрывает глаза, чтобы поцеловать Герцога в губы.

― Похоже, грезы несовершенны, – говорю я. ― Слуховые воспоминания крайне неточны. Как и действия. Они отражают скрытую вину и иногда изменяются, чтобы казаться более героическими. Лица, с другой стороны, почти никогда не забываются. Цвета часто меняются в зависимости от времени, настроение более магнетическое или более холодное. Мозг – это не жесткий диск. Промежутки между скачками, которые вы заметили, – это... Ну, я думаю, никто никогда не называл их как-то иначе. Давайте назовем их трещинами. Трещины – это время между воспоминаниями, которые мы сохраняем. У меня было немного времени, чтобы провести разведку. Некоторые из них длятся минуты, некоторые – недели. Большинство воспоминаний имеют изломы. Я нашла это воспоминание только потому, что оно было совершенно целым. Похоже, он очень дорожил этим воспоминанием. К сожалению, голограмма – плохой способ передачи воспоминаний; наибольшая достоверность достигается при симпатической тени. – Я постукиваю себя по голове. ― Я буквально переживаю это. Уверяю вас, это довольно странно.

― Как? – спрашивает Танцор, его лицо окрасилось в глубокий пунцовый цвет. Его огромные шахтерские руки сжимают край стола. Дерево начинает раскалываться, пока он смотрит на него в задумчивости.

― У меня есть технология, с которой, возможно, знаком один, возможно, два других человека, но до такой степени изощренности, как я, не думаю. Но они на Меркурии.

― Я имел в виду, как это может быть твоим чертовым делом, – рычит он, глядя на меня так, будто собирается броситься вперед и вырвать мне яремную вену. Севро скользнул ближе ко мне, удивленный его ядовитой реакцией не меньше, чем я. ― Ты думаешь, что сможешь шантажировать меня этим, чтобы я проголосовал? Погубить меня? Выставить меня на всеобщее обозрение, как какой-нибудь поэтический ужас? Мне плевать, если мои люди будут плевать на меня. Если они скажут, что меня следует кастрировать. Если ты отнимешь у меня единственное, что для меня важно. Шлак тебе в руки.

Даже Севро содрогнулся от гнева в глазах Танцора.

Я совершила ошибку.

С того момента, как заиграло видео, Танцор решил, что это просто шантаж. Он хранил этот секрет всю свою жизнь, потому что единственные люди в человечестве, которые смотрят на гомосексуальность как на отклонение, – это он сам. В то время как те, кто принимает текучесть, – это те, против кого он воевал большую часть своей жизни. Те, кто формировал его культуру по своему усмотрению.

Такие, как я.

Он подумал, что я угрожаю раскрыть его внутренний мир.

Осознание того, что он считал меня такой жестокой, наносит сокрушительный удар. Севро тут как тут.

― Ты действительно ничего не понимаешь, – бормочет он. ― Дело не в этом, мужик.

Танцор выглядит готовым к убийству.

― Тогда... В. Чем. В чем?

― В том, что человек, с которым ты... ну, знаешь... играл в «спрячь гадючку», – третий в очереди на трон Синдиката. Вот и всё, клянусь.

Танцор побелел. Гнев испарился по щелчку пальцев, его сменило полное недоумение. Его рот открывается и закрывается.

― Что?

― Синдикат... черные плащи, проституция, детское рабство, наркотики, наемные убийства, похищения... ну, ты понял. Вроде как худшие люди на Луне.

― Это... – Он смотрит на датадроп. – ...был Герцог Рук? – Он сидит неподвижно. ― Черт. – Он откидывает голову назад. ― Дерьмо.

Мы с Севро обмениваемся взглядами.

Танцор облегченно выдыхает.

― Вы двое думали, что я знал. Что я был его сообщником?

― Она – нет, – говорит Севро. ― А я – да. Прости. – Он отступает к стойке, как будто расстояние может стереть воспоминания о том, как Танцор хотел вырвать ему горло. Забудьте о злобе или гневе. Все должны остерегаться гнева оскорбленной души. ― Она настояла, чтобы мы поговорили, прежде чем... ну, ты понимаешь. Так что...

― Его зовут Фаустус. По крайней мере, я так думал. Он нашел меня в парке. Ты же знаешь, я терпеть не могу все эти здания. Он сказал мне, что он художник. С таким лицом можно поверить во что угодно. Но я знаю эти игры. Я не храню разведданные у себя дома. И не разговариваю во сне, даже для такого человека. – Он кивает мне. ― Агенты твоего отца были жестокими учителями. Мы научились быть осторожными.

― Но ты был неаккуратен, да? – говорит Севро. ― Он так хорош в постели?

Танцор молчит некоторое время.

― Наверное, я решил, что заслужил что-то хорошее. Пару месяцев он то пропадал, то появлялся снова. Я сказал ему, что хочу, чтобы это продолжалось и дальше. А потом он исчез. – Он поигрывает костяшками пальцев. ― Думаешь, я подверг Пакса опасности?

― Нет, – говорю я. ― У тебя не было нашего плана полета. Возможно, он ничего от тебя не хотел, – говорю я. ― Возможно, это просто совпадение. Я считаю, что ты был жертвой. Выкрасть детей и выдать это мне. Или общественности.

― Держу пари, твоя ДНК повсюду в этой маленькой кроватке для влюбленных, – говорит Севро. Танцор смотрит на него с раздражением. ― Эй, ты сделал дело. Синдикат наверняка тоже снимал видео. Все хорошие ракурсы. – Мы оба смотрим на него. ― Он буквально трахнул террориста. Я могу говорить, что хочу.

― Что Синдикат собирается делать с детьми? – спрашивает Танцор.

― У них их нет. – Я рассказываю ему всё, что знаю, включая то, как Черные, должно быть, добрались до сбитого шаттла раньше моих людей. И о плане Сефи. Когда я заканчиваю, он откидывается на спинку кресла и потирает челюсть. После такого откровения он становится сдержанным.

― Боги, позволить им взять шахты – это риск. Что, если они применят грубую силу? – спрашивает он. ― Буря на Меркурии – это одно, но отряды Черных на Марсе...

― Сефи видела, что мятежи делают с армией. Она не станет отталкивать население.

― Надеюсь, что нет... но в одном вы правы. Нам нужны Черные. Ты хочешь, чтобы я убедил Алых Киммерии в необходимости сотрудничества с Сефи, я так понимаю?

― Не бесплатно, – говорю я. ― Мне нужно, чтобы ты убедил Алых сделать это в обмен на то, что Сефи отдаст им долю прибыли от шахты, которую украл Квиксильвер. Это будет партнерство.

― А если я проголосую за то, чтобы позволить Жнецу умереть на Меркурии, я не смогу их ни в чем убедить. Алые с Марса решат, что я стал лунянином.

― Верно.

― Вопрос, – говорит Севро. ― Если Танцор – отвлекающий маневр, то кто, по-твоему, партнер Королевы? Кого они пытаются защитить?

Это может быть только один человек.

― Если Танцора подставили, если Пакс должен был стать рычагом давления на меня... – говорю я. ― Cui bono?[1] Самый непосредственный эффект – это вакуум власти на Форуме. Значит, это должен быть сенатор. С моим сыном, за которого требуют выкуп, я буду скомпрометирована. Значит, трибуны проголосуют за нового...

― Даксо, – усмехается Севро.

― О, заткнись, – говорю я.

Он отшатывается.

― Если кто и является коварным мастером, так это этот человеческий обелиск. Октавия хотела, чтобы он был жив.

― Она права, – говорит Танцор. ― Это был бы не Даксо. Это буду не я, если они опубликуют это. Это был бы компромисс. Им нужно две трети голосов. «Вокс» заблокирует Даксо. Оптиматы заблокируют любого из «Вокса». Это должен быть кто-то, с кем согласятся обе стороны. Кто-то, кого примет общественность. Кто-то... неподкупный.

― Этот болтун? – говорит Севро. ― Не может быть, чтобы он был криминальным авторитетом.

― Публий в союзе с Королевой, – говорю я.

Я чувствую, как во мне формируется уверенность. Десять лет назад Публий был никем. Всего лишь общественным защитником Низших Цветов. Как ему удалось так быстро подняться, не имея никаких покровителей? Без спонсоров на избирательные кампании? Неужели невозможно поверить, что много лет назад кто-то пришел к нему и предложил весь мир, если он только откликнется на зов, когда он придет? Неужели невозможно, что меня мог одурачить кто-то настолько близкий? Нет. Я постоянно совершаю ошибки. И вспоминая, как он покинул кабинет Даксо с тем замечанием о декоре, я понимаю, что это было не случайное замечание из уст младенца. Это была насмешка.

Все годы, в течение которых он создавал себе неподкупную репутацию, вдруг обретают смысл. Он не собирается голосовать за меня. Это ловушка. С Серебряными, которых я потеряла, и без Медных или последователей Публия, никакой флот не полетит.

― Голосование будет завтра, – говорю я. ― Даже если бы у нас были улики на него, это не имело бы значения. Он слишком популярен. Мы предпримем шаги, чтобы собрать доказательства, изолировать его. И если он действительно сотрудничает с Королевой, с Аталантией, – при этих словах Танцор мрачнеет. ― Мы прикончим его всеми законными силами Лунного зала. Но сейчас мы должны решить этот вопрос. Враги нашей Республики ожидают, что мы будем разделены. Они нашли разломы между нами и вбили в них клин. Мы должны держаться вместе. Танцор, мне нужно твое доверие, и мне нужны твои голоса.

― Ты думаешь, Аталантия сделала это через Королеву? – спрашивает он.

― Она или Атлас должны были как-то координировать с ней свои действия. Я не знаю, кто именно, но это Золотая рука, дергающая за ниточки. Они хотят натравить нас друг на друга.

Танцор смотрит на датадроп. Прежде чем я успеваю отреагировать, Севро разбивает его в пыль.

― Далеко нам до этого, парень.

Танцор смотрит на пыль, оставшуюся после его грез.

― Когда-то я считал себя грязью, – медленно говорит он. ― Из-за этого. – Он поднимает вверх свои сигилы. ― И вот этого. – Он прочерчивает фигуры в пыли, и его голос теряет заученные слова и отточенные согласные, когда он снова погружается в шахты. ― Мой собственный клан поступил со мной плохо. – Его тяжелые глаза смотрят вверх. ― Ты не знала этого, да? Они выжгли из меня то, что делает мужчину мужчиной. Арес нашел меня истекающим кровью в туннеле.

― Он знал, что они сделали. Он исправил меня, во многих отношениях. Но он сделал кое-что еще. Он научил меня, что именно Золотые сломали нас. Он научил меня, что Алый может иметь значение. Он научил меня, что я имею значение. Десять лет я не видел его лица. – Он смотрит на Севро. ― Когда он снял шлем перед тобой, передо мной, и я увидел Золотого, я плакал сильнее, чем когда меня кастрировали. Первым, кто сказал, что я не сломлен, был хозяин. Работорговец.

― Это ударило по мне хорошенько. Вот сюда. – Он бьет себя по груди плоской рукой. ― И я видел, как его это задело. Я не был его лучшим. Я не был его любимчиком. Но я был единственным, кто верил так же, как он. Это я выбрал Дэрроу. У меня были ключи от Тиноса. – Он сглатывает. ― Мальчик... твой отец никогда не судил меня иначе, чем по поступкам. Я начал понимать, что обязан ему тем же.

― Тогда я сделал выбор. Я предстану перед ним. Перед тем, кто освободил меня. Он сделал меня другим, сделал меня силой. И я скажу ему то, что он сказал мне давным-давно: «Человек – это его поступки, а не его кровь». – Он оглядывается на останки датадропа, сожалея о том, что и сейчас скрывает свою правду. ― Шакал пришел раньше, чем я получил этот шанс. Это самое большое сожаление в моей жизни. Твой отец был моим героем тогда и остается им сейчас. Я знал, что никогда больше не увижу таких, как он. Я ошибался.

Танцор сдувает со стола пыль грез и встает, чтобы посмотреть на меня. Арес мечтал о свободе личности, благодаря своему сыну и своей Алой жене. Дэрроу мечтал о мире без монстров. Личная мечта Танцора была более тонкой. Он верил, что именно Золотые сделали его народ злым. А без Золотых они могли бы стать добрыми. Постепенно он видел, как реальность уничтожает эту мечту. Но теперь, когда он знает, что Золотая рука всё еще отравляет почву, заставляя его обвинять сам объект своей веры, сомневаться в миссии своей жизни, внутри этой мужественной груди пробуждается его священный гнев.

Вот он, воин.

― Во мне много ненависти, – говорит он низким рыком. ― Во мне много страха, который тебе никогда не понять. Но всё это не для тебя, Виргиния. Скоро мы снова разойдемся во мнениях, я в этом чертовски уверен. Но если наши враги думают, что мы пожрем друг друга... Нет. Сегодня моя правительница – Львиное Сердце, и завтра у нее будут мои голоса. Мы спасем Свободные легионы.

― Чертовски вовремя, – говорит Севро.

[1] Cui bono? – латинская фраза, означающая «кому это выгодно?»