74. Эфраим. Сын Восстания
Две ракеты Снежка устремляются к горизонту. К ним присоединяются еще тридцать ракет, сброшенных теми немногими кораблями нашего разношерстного флота, которые обладают такой возможностью. Они тонкой линией устремляются к чудовищному шестисотметровому факельному кораблю и его радужному щиту, который преграждает нам путь к нашим девочкам и последним остаткам «Алой руки».
После двух недель поисков, когда мы получили сигнал Лирии, мы усилили его, чтобы его услышала половина континента Киммерии. Я не надеялся на ответ. А вот Пакс ожидал его. К тому времени, когда мы достигли Северного Термика, наши приборы были похожи как брызги краски от поступающих сигналов. Пока два марсианских джаггернаута, Черные и Республика собирали Армагеддон, жители Марса проснулись.
Прибыло более трехсот кораблей – устаревшие рипвинги, на которых летали Алые ополченцы с Акарона, изящные канонерки[1] Серебряных патриотов из Никеи и Аттики, испытанные в боях истребители пилотов-ренегатов Республики, гражданские грузовые суда, рыболовные флаеры, пассажирские шаттлы, большинство без оружия, с открытыми палубами, заполненными до отказа Гаммами, спешно собранными на шахтах, в деревнях и ассимиляционных лагерях по всему северу Киммерии. Все они пролетают достаточно низко над морем, чтобы их брюшины блестели от воды и соли. Все пришли, чтобы дать «Алой руке» по заднице, о чем они так долго просили. Марс был первой планетой, порабощенной Золотыми. Она стала колыбелью свободы, и ее дети наблюдали, как Алые, которые начали всё это, были раздавлены тем, что пришло потом. Теперь они кричат: «Кроваво-красный! Кроваво-красный!», – когда рвутся через море.
Только для того, чтобы найти гребаный факельный корабль, преграждающий нам путь.
Пакс предполагал, что на нем будет мало персонала и плохая дисциплина. Он был прав.
Никакой зенитный щит не уничтожит наши ракеты. Без Синих союзников, способных установить нейронную связь с кораблем, или сложного ИИ, способного управлять им, «Алой руке» придется действовать вручную. Люди будут бежать по коридорам, спускаться по гравитационным горкам, чтобы добраться до пушек правого борта. Это займет у них достаточно времени, чтобы мы успели пустить первую кровь.
Наши ракеты с треском разрываются. Их щиты вспыхивают и прогибаются под кинетическим ударом.
― Эскадрилья «Альфа»: вторая стадия, – нараспев произношу я в интерком. ― Эскадрилья «Бета»: первая стадия.
Поскольку Снежок отвечает за усиление сигнала, Пакс призывает меня взять власть в свои руки, приказав другим кораблям встретиться с нами в море к югу от сигнала бедствия. Разрозненные капитаны кораблей так сильно препирались друг с другом, что я принял командование скорее из разочарования, чем из амбиций. Мой обширный словарь ругательств и мой крутой корабль, безусловно, помогли установить господство над стаей.
Согласно моему плану, вооруженные корабли рвутся вверх, пока факельный корабль открывает стену огня. Тем временем небронированные гражданские корабли проносятся на запад и восток, укрываясь за горами, обходя факелоносца и высаживаясь у шахты, чтобы спасти осажденных.
Держись, Вольга, детка. Если ты там.
Рельсовые снаряды со свистом проносятся мимо Снежка. Полдюжины наших кораблей превращаются в обломки. Даже если факельный корабль «Алой руки» не доукомплектован и ему сто лет, у нас мало оружия.
― «Альфа»: третья стадия.
В километре от факельного корабля мы пикируем под углом шестьдесят градусов. Из турелей[2] на нас вырываются шквалы огня. Пакс вводит нас в умопомрачительный штопор, а затем по прихоти выстреливает.
Черт возьми, он умеет летать.
Наши рельсовые пушки выпускают четверть своих магазинов в правый борт фюзеляжа факельного корабля, уничтожая три рельсовые батареи. Две загадочные черные канонерки с Найка, вдвое превосходящие нас по огневой мощи, разряжают свои главные лучевые пушки. Трещины белого света разделяют мир. Когда они исчезают, на месте десяти рядов турелей факельного корабля остается прореха из расплавленного металла.
Воспользовавшись этой брешью, три шатких рипвинга с сигилами ополчения Гамма влетают и сбрасывают свой груз, после чего пикируют носом между кораблем и морем. Бомбы пробивают в палубах зияющие дыры глубиной в десять уровней. Морская вода давит вниз от ударной волны. Охваченные пламенем люди подпрыгивают и падают в море, как угольки.
Снежок содрогается. Наши щиты разрушаются, когда лучевик факельного корабля бьет в наш левый борт и перегружает вторичный реактор. Сигнальные огни пульсируют.
― Пожалуйста, заглуши их, – бормочет Пакс. Пот стекает по его лбу. Я глушу сигналы тревоги. Я сомневался, стоит ли позволять ему летать, но, по правде говоря, он лучше, чем я когда-либо был или мог быть. У меня нет тех рефлексов, которые дает ему его ДНК, и я не могу даже подумать о синхронизации. Электра ждет позади нас, компактная винтовка лежит у нее на коленях, а украденное у Браги лезвие обернуто вокруг ее талии.
― Жирная сука крутится, – говорит она.
― Да, но медленно, – бубнит Пакс. ― Я же говорил, что у них не хватает персонала.
За иллюминатором факельный корабль начинает медленное вращение, чтобы его пылающий правый борт был обращен к морю, минимизируя его открытый профиль, пока он кромсает нас неповрежденной верхней частью. По интеркому разносятся сигналы тревоги, когда открываются свежие орудия факельного корабля. Вспыхивают огненные шары. Воздух содрогается.
― Умные ублюдки, – бормочу я. Они снижают высоту при повороте, оставляя не более десяти метров между горящим корпусом и волнами. ― Это узкий проход.
Пакс пытается бежать, но пушечный огонь препятствует ему. Он разворачивается.
― Канонерка-1, Канонерка-2, мне нужен путь.
― Это ребенок? – спрашивает один из капитанов.
Пакс нетерпеливо жестикулирует мне. Я прочищаю горло.
― Канонерка-1, Канонерка-2, вы дадите мне дорогу, или мне, черт возьми, придется прокладывать ее самому?
― Они слишком низко к палубе.
― Не для моего пилота. – Я кладу руку Паксу на плечо. Электра смахивает ее.
― Принято. Формируйтесь в нашей тени.
― Эфраим, приготовь больничный пакет, – говорит Пакс.
― Я справлюсь с несколькими «G».
― Не с этими. – Пакс направляет Снежок под страшным углом, чтобы он опустился ниже и оказался позади двух канонерок, которые по параболической дуге движутся обратно к факельному кораблю. Кровь стучит у меня в голове. Желудок сводит от воздушной акробатики.
Нашу разношерстную флотилию медленно сметают с неба. Снежок грохочет, когда мы пикируем на черные канонерки и, выровнявшись, несемся по воде, стремясь к факельному кораблю. Вода попадает в нашу гравитационную подушку. Сферы из нее плавают вокруг нас, пока мы летим к факельному кораблю.
Я держусь за мягкую обивку своего сиденья. Ударная волна ударяет нас в живот, подбрасывая нас вверх. Канонерки выгружают последние высокотехнологичные копья и открывают огонь из своих лучевых пушек. Огонь охватывает факельный корабль. Что-то пробивает дыру в фюзеляже левой канонерки, отправляя ее в воду. Лучевик продолжает стрелять, пока она кувыркается, раскаляя полосы воды. Вверх вырываются клубы пара. Вторая канонерка подбита и осыпается.
Факельный корабль вырисовывается перед нами. Зазор между водой и корпусом едва ли толще лезвия. Ускорение прижимает меня к сиденью. Море находится менее чем в двух метрах под нами. Если мы хотя бы зацепим его, оно рикошетом ударит нас в корпус факельного корабля со скоростью чуть меньше скорости звука.
Пушка на боковом борту поливает нас огнем. Вода испаряется со всех сторон. Зазор увеличивается, но всё равно остается ужасно маленьким. Мы проскальзываем между огневыми растворами пушек, и я закрываю глаза. Когда я открываю их, мы уже в щели. Что-то отламывается от верхушки Снежка. Солнце исчезает, заменяясь тлеющим днищем факельного корабля. Пакс сбрасывает наше гравитационное поле, заставляя нас вращаться, а мои органы ударяться о ребра. Он разряжает последний магазин нашего рельсотрона в открытое днище. На нас сыплются обломки. Я прикрываю голову, ожидая, что весь корабль упадет, и мир расплывается перед глазами.
Потом – солнечный свет.
Мы разворачиваемся с другой стороны и, резко ускорившись, переворачиваемся вверх ногами и устремляемся в сторону суши.
― Ты забыл про ракеты! – кричу я.
Пакс улыбается.
Позади нас раздаются раскаты грома. Я наблюдаю через задний дисплей, как факельный корабль вздымается вверх по средней линии, как скачущая лошадь, а затем поддается гравитации, разламываясь на две части по центру. Словно заклинание, гравитационные двигатели отказывают, и корабль падает в море.
Я успеваю схватить больничный пакет, как раз вовремя, чтобы выблевать в него свой завтрак.
Электра гогочет и гладит меня по голове, словно я щенок.
***
Невооруженные гражданские корабли приземлились на окраине шахты, чтобы выгрузить свой груз. Тысячи вооруженных шахтеров, рыбаков, старых солдат, мужчин, женщин и подростков проносятся через «Алую руку», разоружая их и сотнями захватывая пленных в лагере вокруг входа в шахту. Поскольку все они видели, как мой зеленый корабль нанес смертельный удар по факельному кораблю, они поднимают кулаки, когда мы пролетаем над ними, заходя на посадку.
― Что они поют? – спрашиваю я, всё еще немного приходя в себя от гравитации, которую дети, похоже, почти не заметили. Пакс усиливает внешние шумы корабля.
― Песнь Персефоны, – говорит он и уводит нас вниз.
Мы наблюдаем за победой с трапа, но в ней нет истерии. Нет безудержной мести или обезглавливания коленопреклоненных врагов. Только всеобъемлющее чувство братства и усталой справедливости, которое может ощутить даже посторонний. После жестокости Черных это прекрасно.
Я замечаю флаги и нарукавные повязки с гербом Гаммы. А затем гербы других племен: Лямбда, Бета, Альфа, Омикрон, Серебряные торговые символы, Серые повязки наемников и многое другое. На пустой взлетно-посадочной полосе уже собрались сотни солдат «Алой руки».
Это демоны Марса. Мясники и убийцы семьи Лирии.
Более чем половине из них было не больше десяти лет, когда началось Восстание. Лишенные оружия и плащей, они выглядят больными и дрожат от страха, когда их окружают люди, которых они мучили столько лет. Знают ли они вообще, зачем они это делали? Потерпев поражение, они отказались от любых убеждений. Они держатся не вместе, не группой, а каждый в отдельности и наедине со своими страданиями.
Я бы пожалел их, если бы не испытывал к ним такого отвращения.
Толпа Гамм и их новых союзников устремляется к Снежку, чтобы отпраздновать победу пилота и его пророческий маневр против факельного корабля. Издалека они думают, что это был я, а не маленький человек рядом со мной. Увидев наши лица, они замедляют шаг, а затем останавливаются, насторожено обступая нас по периметру. Их лица – молодые и старые, все обожжены солнцем. В руках у них старинные винтовки, домашние пистолеты, даже тесаки. По их лицам пробегает волна узнавания, когда они замечают Пакса и Электру. Затем понимание, когда они видят пилотный нимб, который носит Пакс. Когда он снимает его, на их лицах нет недоверия. Это удовлетворение. Как будто они когда-то во что-то верили, смеялись над наивностью своих убеждений, а потом поняли, что были правы с самого начала.
Я чувствую важность момента, и меня бросает в дрожь.
Так начинается легенда. Первый Мальчик. Сын Восстания, исполняющий обещание своих родителей. Он выглядит так, будто боится ступить в свой новый мир, будто опасался этого момента, но знает, что он наступил. Я жду, когда он посмотрит на меня, чтобы я мог ободряюще кивнуть ему. На этот раз он не нуждается в этом. Вместе с Электрой он проходит мимо меня в толпу, которая расступается и поднимает сжатые кулаки в знак приветствия, скандируя имя его отца.
Я следую за ними на расстоянии.
***
Тяжелые двери шахты со стоном распахиваются. Первой по служебной лестнице поднимается молодая девушка, выкрикивающая женское имя. Мужчина пробивается сквозь толпу и подхватывает девушку на руки. Сбоку на них налетает женщина, которая заключает их в дикие объятия, пока они не сжимаются в объятиях, плача, в беспорядке конечностей и рыжих волос. Эта сцена повторяется до тех пор, пока я не замираю на месте, предвкушая свое воссоединение с Вольгой.
Я жду вместе с Паксом и Электрой в тени этого общения. Каждый из нас с ужасом думает о том, что не сможет разделить радость других. Каждое перепачканное сажей лицо, каждый усталый разворот плеч, поднимающийся по лестнице шахты, приносит новую надежду, а затем разочарование. Где Вольга?
По лестнице поднимается тощая Алая в рваном нелепом платье и с большой винтовкой. Она служит опорой для огромной Золотой женщины, которая выглядит только что вышедшей из десятилетнего пребывания в аду, живот всё еще раздутый от беременности, но ребенка на руках нет. Виктра ау Юлия. Во плоти. Я делаю непроизвольный шаг назад, когда Пакс и Электра бросаются к женщине. Она подхватывает их одновременно и держит в метре от земли в абсолютной тишине. Алая наблюдает с легкой улыбкой.
― Кролик, – зову я. Алая поворачивается. Она едва различима в грязи и крови, да еще и в этом дурацком платье. Увидев меня, она разражается громким смехом. Она роняет винтовку и садится на землю, смеясь так сильно, что я не могу понять, когда она начинает плакать.
― Ты привел армию. – Она смеется. ― Ты.
― Где Вольга?
― Ты была права, – говорит она, заглядывая мне через плечо. ― Он действительно пришел.
― Эфраим. – Я не поворачиваюсь, боясь, что мои глаза сделают мои уши лжецами. Боясь сейчас, в этот момент. Боясь, что, пока я буду вспоминать хорошее в нашем прошлом, она будет помнить, как мы расстались. Что я заставил ее сделать. Что я сказал. ― Эфраим. – Я поворачиваюсь и вижу ее. Она похудела по меньшей мере на двадцать килограммов. Ее лицо осунувшееся и усталое. Штаны изорваны и окровавлены. Ее рука в импровизированной перевязи. Но она жива.
― Привет, Снежок.
― Ты ранен? – спрашивает Вольга. ― Ты дрожишь.
Я наклоняю голову.
― Нет. Я... Да, но нет.
Она прищуривается.
― Ты пришел за мной.
― Ты глупая? Конечно, я...
Прежде чем я успеваю закончить фразу, ее руки обхватывают меня. В этот раз я не сдерживаюсь. Я погружаюсь в объятия. Она – мой дом. С тех пор как я нашел ее в Эхо-Сити. Как жаль, что я только сейчас это понял.
― Виктра, не надо! – кричит Пакс.
Мы с Вольгой расступаемся и видим, как Виктра ау Юлия несется ко мне с тяжелой импульсной винтовкой, которую держит как пистолет. Вольга отталкивает меня в сторону.
― Виктра. Хватит. – Я не могу поверить своим глазам, когда она замирает на месте, а Вольга кладет руку ей на плечо. ― Хватит.
Юлия смотрит на Вольгу, ее лицо перепачкано кровью и грязью, глаза блестят в темных глазницах, и вся ее ненависть словно превращается в страдание. Она разражается жутким рыданием и отворачивается, чтобы, спотыкаясь, направиться к линии деревьев, словно там есть что-то принадлежащее ей.
***
Я прислоняюсь к стене душевой кабины, погружаясь в тепло. Шрам на моей груди уже почти зажил благодаря медикам Юлии. Я провел с ними в ее поместье больше времени, чем с Вольгой. Она сказала, что ей есть чем заняться. Я выхожу из душа и одеваюсь в одежду, которую предоставила Юлия. Я всё жду, когда ловушка захлопнется, но, похоже, даже Золотые могут научиться прощать. Или слишком устать для мести.
В гостиной играет голоканал. Я нахожу там Вольгу, вернувшуюся со своего таинственного поручения. Она сидит в окружении полуразрушенных Олимпийских башен и моря скандирующих Алых и Низших Цветов, каждый из которых сжимает кулак в воздухе, воспевая Жнеца. За призмой голокамеры сияет город с горными вершинами. Аттика.
Должно быть, это судьба – оказаться здесь после стольких лет.
Алые умолкают, когда Вольга отключает звук.
― Ты проснулся, – говорит она.
― Ты выполнила свою таинственную миссию?
Ее лицо опускается.
― Я хотела увидеть Улисса. Что они с ним сделали.
― О, – говорю я неловко. Она смотрит в одну точку на полу, а затем бесшумно переключает каналы быстрее, чем я успеваю за ней уследить.
― Как ты вообще можешь следить за этим? – Не обращая внимания на шквал информации, она пожимает плечами. ― Прекрати. Ты меня... – Я не закончил. Мой ход мыслей перехватывает молчаливый поток лиц, который течет через гостиную. Вольга никогда не задерживается надолго. Пять секунд на протесте в Найке. Две секунды на забастовку в новом городе шахт Алых. Пятнадцать на двух мертвых Черных, которых толпа проносит по Олимпии. Десять секунд на то, как Черные Всеплемени высаживаются на берег, чтобы забрать своих собратьев, пока танки боли разгоняют толпу микроволнами[3]. Пять храбрецов, выбивающих двери в поисках террористов.
Это не то, чего хотела Сефи. Это не тот мир, который она пыталась создать. Несправедливо, что другие приходят и всё портят.
― Сефи откусила больше, чем смогла прожевать. Типичная марсианка, – бормочет Вольга.
― Гиперионцы ненамного лучше, милая. Мы даже не жуем.
― Должно быть, они объелись Божьего хлеба, – говорит она с презрением к собственному народу. ― Как будто Марс захочет, чтобы им правили дикари, а не Жнец. – Она шепчет его имя. Новое благоговение.
― Сефи не дикарь.
Вольга прищуривается на меня.
― Сотрясение мозга?
― Просто старею. Не знаю. – Я забираю у Вольги пульт и выключаю голопроектор. ― Думаю, пора наконец рассказать мне, где ты была. У меня почти не было времени побыть с тобой.
― Я расскажу, – говорит она, направляясь на кухню. ― Но сначала нам понадобится кофе.
― Сделай мне с виски.
Она приносит мне кофе, сделанный из кофе. Пассивно-агрессивная маленькая засранка.
За чашкой кофе мы делимся своими историями, пока солнце садится над Аттикой. Я начинаю первым. Она ухмыляется, когда я рассказываю ей о том, как забрал Пакса и Электру из Синдиката. И затаив дыхание, слушает про охоту на дракона и мои рассказы о Валдире и Сефи. Я не говорю о Фа. Мое сердце разрывается, когда я слышу ее рассказ, а в конце я могу лишь сгорбиться и смотреть на небольшую трещину в столе.
― Мне очень жаль. – Я встречаю ее взгляд. ― Мне так жаль...
Она скрещивает руки.
― За что?
― За всё.
― Будь конкретен.
― Юлия сильно на тебя повлияла? – Она выжидающе смотрит на меня с новой уверенностью. ― За то, что, знаешь, я пытался сделать тебя похожей на меня. – Я вздыхаю, чувствуя себя беззащитным. ― Без меня... – Слова просто не идут.
― Без тебя я была бы никем. Всё еще работала бы в доках Эхо-Сити. Или погибла бы на глупом поле боя. Или была бы мертва дюжину раз до этого. – Она кладет руку на мою. ― Ты научил меня выживать. Мне повезло. Не у всех девочек есть отец.
Это наносит мне сокрушительный удар.
― Что бы ты ни делал, куда бы ни пошел... – Она тычет мне в грудь, потом в свою. ― Между нами нет расстояния. Ты понимаешь? – Я фыркаю. Она отшатывается назад, оскорбленная. ― Я очень серьезно...
― Прости, – говорю я в перерывах между приступами смеха. ― Это просто так... пропитано сиропом. Это, должно быть, от Лирии. – Она замолкает, и я похлопываю ее по колену. ― Эй, эй. Я знаю, что ты имела в виду. Я тоже. Дословно. – Она смягчается и искоса улыбается мне.
Раздается стук в дверь. Вольга бросается открывать. Входит Пакс с небольшой коробкой. Я почти не видел его с тех пор, как мы приземлились в Аттике. На правом плече у него герб льва, на левом – пегаса. Он выглядит так, словно постарел на два года.
― Твои родители? – спрашиваю я.
― Они говорят, моя мать жива. В плену, но жива.
― О, малыш. – Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, и сжимаю его плечо. ― Твой отец?
Он кивает.
― Жив. Но Золотые готовят последний штурм Гелиополиса, а на Луне царит неразбериха. Никакой флот не прибудет. Это лишь вопрос времени.
― Мне жаль.
Он кивает и сует мне в руки коробку.
― Виктра просила передать это тебе.
― Что это?
― Почему бы тебе просто не открыть ее? – Я сажусь. Он поворачивается к Вольге и произносит:
― Вольга, у нас не было возможности познакомиться. Я...
― Я знаю, – говорит она, широко раскрыв глаза.
Он не краснеет от узнавания. По тому, как он смотрит на нее, я понимаю, что он видит старого друга своего отца. Юлия сказала ему.
― Ты должна знать, что Эфраим очень хорошо о тебе отзывался.
Она краснеет и делает вид, что идет варить кофе.
Я открываю коробку. Внутри – тонкий металлический диск и голодроп.
― Виктра гордая, – говорит Пакс. ― Непомерно. И не разговаривает с тех пор, как... – Он бросает взгляд на Вольгу и оставляет это невысказанным. ― Но она в долгу перед Триггом. Без него она умерла бы в тюрьме Шакала десять лет назад. Она простит твой грех. – Он жестом показывает на диск. ― Пропуск в один конец, который позволит вам миновать патрули Республики и покинуть Марс.
Я включаю голоканал. Появляется запись передачи данных с корабля на корабль. В кадре лицо Ксенофонта, который запрашивает разрешение на сближение с Пандорой для шаттла с Паксом и Электрой. Запись датирована днем нападения на Пандору.
Я поднимаю глаза на Пакса.
― С самого начала это был Ксенофонт, а не Озгард, – говорит он. ― Он был посредником. Виктра думала, что мы совершаем обмен. Первый шаттл уничтожил их главные сенсоры и позволил остальным аскоманам приблизиться и подняться на борт. Он – внутренний человек Фа. Озгард, Амель, их обоих подставили.
Я откладываю голодроп.
― Что ты хочешь, чтобы я с этим сделал?
― Скажи Сефи.
― Скажи ей сам. У тебя есть связь.
Он качает головой.
― Мы не можем связаться с Олимпией. У Всеплемени началась паранойя. Они думают, что каждое сообщение несет в себе вирус. Если честно, Республика запустила такой, который вывел из строя четверть их кораблей. Но даже в этом случае всё идет через Ксенофонта. У нас не осталось союзников. Он изолировал ее.
― Ты хочешь, чтобы я вернулся.
― Кто еще может туда попасть? Они на боевом дежурстве.
― Это становится нелепым.
― Я знаю. – Он бросает взгляд на Вольгу на кухне, когда кофеварка почему-то переполняется. Некоторые вещи никогда не меняются. ― Чем старше я становлюсь, тем больше сочувствую своим родителям. Особенно отцу. Ненавижу я его или нет. Никогда не бывает правильных решений, есть просто люди, которые принимают трудные решения. – Он встает. ― Мне пора идти. Если у вас нет планов на завтрак, я буду рад, если вы присоединитесь ко мне. Я пригласил и Лирию.
― Зависит от девушки, – говорю я. Вольга с энтузиазмом кивает, оторвавшись от кофейной каши.
Я провожаю Пакса в зал.
― Ты собираешься ей сказать? – спрашивает он. Когда я не отвечаю, он снимает цепочку со своей шеи и сует мне в руки кольцо Тригга. Я почти забыл о нем. ― Ты хороший человек, – говорит он. Я смеюсь. ― Прекрати. Что бы ты ни решил, ты заслужил право называться так.
Я взъерошиваю ему волосы, и он принимает это за ответ.
― Он мне нравится, – говорит Вольга, когда дверь закрывается. Она прячет кофе, который приготовила для него, за барной стойкой. ― Он действительно управлял этим кораблем?
― Словно Синий.
Я надеваю цепочку на шею и смотрю вниз на голодроп, играющий в коробке. Я должен сказать ей об этом сейчас. Как сказать что-то подобное?
Я знаю, что ты всегда с опаской относилась к своей расе. Одна часть тебя жаждет быть одной из них, поэтому она боготворит их добродетели и тайны. Другая часть боится, что ее отвергнут и поэтому демонизирует их дикость. С учетом сказанного, старушка, до меня недавно дошло сведение, что твой донор семени – самый известный представитель твоей расы, который когда-либо жил. Поздравляю, ты – дочь бога. Если его народ примет тебя – а это сомнительное предложение – и, если он не сочтет тебя мерзостью, которую нужно очистить, ты будешь иметь дело с Вольсунгом Фа. Человеком, который ест сердца на ужин. Наслаждайся своей новой жизнью.
Поэтому я ничего не говорю. Потому что миру снаружи не нужна еще одна жертва. Не этот ангел. Не моя Вольга. Я кладу свою руку на ее руку.
― Есть кое-кто, с кем я хочу тебя познакомить.
***
Мост, соединяющий посадочную площадку с горной башней, обсажен деревьями. Вольга, нервничая, ждет позади, когда я делаю шаг на мосту. Я жестом приглашаю ее присоединиться ко мне.
Памятник Триггу, как и многие другие, выполнен из мрамора. Они изобразили его довольно точно, но каким-то образом придали ему более благородный вид, а значит и более Золотой. Видимо, таков путь статуй. Продать миф, забыть о человеке.
Челюсть Тригга решительно сжата. Его глаза свирепы. Анахроничный щит, который он держит над упавшим Дэрроу, треснутый и изжеванный пулями. Свечи, принесенные посетителями, мерцают на ветру. У его ног сложены свежие цветы и безделушки. Большинство из них, судя по виду цветов и подношений, от Алых, но остальные – ракушки и тотемы из его дома в Южной Пасифике. Некоторые совершили паломничество, чтобы увидеть место упокоения самого известного мученика Пасифики. Интересно, не Холидей ли ответственна за некоторые из этих ракушек? Но сейчас здесь никого нет.
― Говорят, сюда приходит много людей, – пробормотала Вольга.
― Ну, они идиоты. У него не было щита. И он погиб там, внизу.
Я забываю о памятнике и смотрю вниз, в тень. В свете проплывающих мимо кораблей я могу различить выступ, на котором раскололась его голова. Это холодное, пустое место, не похожее на памятник, где оранжевый свет свечей омывает Тригга теплом. Но его нет ни там, ни там. Его тело так и не было найдено. Он – превратился в прах.
― Лучше бы он жил здесь, – говорит Вольга, и я вижу в ее глазах уважение к мифу о моем муже. Это значит для меня гораздо больше, чем любые слова. Я не очень понимаю, почему я хотел, чтобы она приехала. Может быть, потому что я так глубоко в себе похоронил его, и мне казалось, что, если я смогу не дать ей узнать о нем слишком много, она никогда не будет иметь такого значения, как он. Но она имеет. О, она имеет.
И, возможно, Тригг заслуживает того, чтобы стать этим мифом. Если не для себя, то для других, таких как Вольга или молодых сыновей Южной Пасифики, которые жаждут быть храбрыми, как он. Может быть, это то, что нужно миру? Не грязная истина, не романтические идеалы, а упрямые ублюдки, которые отказываются двигаться с места?
Как Холидей? Как великий Алый придурок? Как Сефи?
Маленькие трещинки уже покрывают ступни статуи. Мой взгляд не задерживается на них. Я устал искать трещины во всем. Устал бегать. Здесь, с Вольгой, я должен чувствовать себя полноценным. Но, глядя на Тригга и вспоминая чувство цели, охватившее Олимпию всего две недели назад, я понимаю, что нахожусь не в том городе.
Возможно, миру нужен еще один упрямый ублюдок.
― Я должен вернуться, – говорю я ей. ― Я должен сказать Сефи, что это Ксенофонт. Я не могу допустить, чтобы этот маленький ублюдок погубил ее. Это неправильно.
Она смотрит на статую.
― Ты обокрал их. Хладнокровные не прощают. Они убьют тебя.
― Нет. Сефи... другая.
― Тогда я пойду с тобой. – Нужно быть очень смелой, чтобы предложить такое.
― Прости, старушка. Этого не будет. Они знают меня. Тебя они не знают. Я ненадолго. Черт, может, я даже вернусь к завтраку.
― Эфраим, ты им ничего не должен. Мы ничего не должны никому из этих людей.
― Я не уверен, что это правда.
― Я только что снова нашла тебя, – протестует она, но борьба покинула ее. Слезы наворачиваются на глаза. Я мог бы уйти ночью, но она бы последовала за мной, а она этого не заслуживает. ― Я нужна тебе.
― В этом ты права, – говорю я. ― Чертовски права. – Я глажу ее по волосам. ― Знаешь, что у твоего народа есть слово, которое значит больше, чем семья: aeta.
― Племя, – говорит она, как будто это слово для нее священно, и смущенно отводит взгляд. Я наклоняю ее подбородок назад, чтобы она посмотрела на меня.
― Ты – мое племя, Снежок. Я вернусь к завтраку. Это обещание.
Она с надеждой улыбается, а потом разражается слезами. Я заключаю ее в объятия и понимаю, что готов на всё, лишь бы она была в безопасности, и на всё, лишь бы быть с ней. Но, как сказала Фрейхильд у костра, некоторые вещи важнее.
Слуги приводят меня к Паксу, который изучает карты сражений в библиотеке Виктры. Я стою за книжным шкафом и снимаю ожерелье, чтобы надеть на палец кольцо Тригга. Когда я сворачиваю за угол, он, ни слова не говоря, ведет меня к гравилифту, а затем в оружейную, где я достаю старый сердечный шип и спрашиваю, не может ли он в последний раз сотворить для меня волшебство.
[1] Канонерка, канонерская лодка – класс небольших боевых кораблей с артиллерийским вооружением, предназначенных для боевых действий на реках, озерах и в прибрежных морских районах, охраны гаваней.
[2] Турель – установка для крепления пулемётов или малокалиберных автоматических пушек.
[3] Ориг. pain tanks disperse the crowd with microwaves