64. Лисандр. Овладеть мастером
Леди Беатрис, дом Глирастеса – это настоящее чудо. Расположенный на несколько сотен метров над горным утесом, возвышающимся над морем, этот памятник причудливой формы из мрамора и стекла часто можно было увидеть плывущим над Заливом Сирен в нежные весенние месяцы вместе с прогулочными судами богатых и знаменитых. Теперь, когда топливо монополизировано военными Восстания, его женственная форма покоится на посадочном фундаменте.
Здесь холоднее, чем я помню. Мелочи забыты. Цветы гниют в вазах, в мелких фонтанах плавает пена, комнаты пыльные и неосвещенные, яблоки гниют на траве в саду. Большая часть персонала Глирастеса, как я узнал, была призвана на службу или добровольно присоединилась к Восстанию. Еще многие другие затерялись в его офисах в Тихе или были освобождены по соображениям безопасности.
Сам Глирастес отражает дом. Он осторожен и блекл.
Он не разговаривал со мной в шаттле, кроме как для того, чтобы продлить уловку. Я последовал его примеру, понимая, что они, скорее всего, зафиксировали меня с помощью шипа-монитора.
― Ты, конечно, помнишь Эксетера, – говорит он мне, когда нас встречает на посадочной площадке его камердинер. Эксетер – худощавый, костляво-бледный человек с трупным лицом, бесстрастный, как бетон. Мало кто знает, что он – административный гений, стоящий за архитектурной империей Глирастеса. За три весны, проведенные с Глирастесом, я лишь однажды видел жуткую улыбку Бурого. Это было ранней весной, когда цвели яблони, а мать-горихвостка строила гнездо.
― Конечно, всегда рад. Вы всё еще собираете этих странных насекомых? – спрашиваю я.
― Боюсь, в последние годы у меня не было времени на увлечения, господин, – отвечает Эксетер. ― Однако моя коллекция выросла с тех пор, как...
― Он не хочет слушать о твоей жуткой коллекции, Эксетер. Она безмерно жуткая, – говорит Глирастес. В фойе стоят Республиканские стражники. ― Эксетер проводит тебя в твою комнату, Катон.
― Я надеялся побеседовать с тобой.
― У меня много работы. Увидимся за ужином, если у меня будет время.
― Это важно...
― Я сказал, если у меня будет время.
Зная, что шип будет записывать все разговоры через голосовые вибрации, а камеры – всё остальное, я играю роль либертина и устраиваю себе долгую ванну в гостевом номере.
Внутри меня тикают часы. Четыре дня до нанесения удара. Четыре дня, а я сижу в ванне с лавандовым маслом. Это возвращает меня к ужасам казни на колу, и я ломаю голову над загадкой, которой является Рыцарь Страха. Скорее всего, его пытают в этот самый момент. Почему он доверил мне свою жизнь при таком рискованном плане? Может ли он так заботиться о жителях Гелиополиса? Неужели настоящие слуги Сообщества существуют сейчас только в самом плачевном виде?
После ванны я смотрю на свое отражение в зеркале. Я не узнаю себя. Пустыня обветрила мое лицо и лишила его молодости. Моя правая щека впалая и шелушится от солнечного ожога. Осторожно я снимаю восстанавливающий пластырь[1] с левой щеки. Ожог багровеет. Лишенный жидкости, он похож на расплавленный розовый воск. Это не так нелепо, как, должно быть, было в пустыне, но куски металла всё еще слишком глубоко заседают в содранной коже, чтобы их мог удалить кто-то, помимо дорогого хирурга или ваятеля. Глаз стал дымчато-белым. Меня это не отталкивает. Я всегда считал Золотых, сохранивших свои шрамы, немного тщеславными. Но я понимаю их теперь. Слишком много внимания всегда уделялось моей внешности, как будто я заслужил ее своим рождением.
Это я заслужил. Это мое.
Этим вечером стол из розового кварца Глирастеса накрыт на одного. Я ем в тишине, обслуживаемый тремя слугами. Если они и помнят меня, то не показывают этого. Мой старый друг так и не пришел.
На следующее утро я узнаю, что он не вернулся с работы в городе. Я провожу свободное время, гуляя по фруктовому саду, плавая в его бассейне, беседуя со стражниками Восстания, насколько те готовы разговаривать с Золотым. Большинство из них хотят убить меня на месте. Но я изучаю их манеры, и мне хочется исследовать куполообразную мастерскую Глирастеса, но я не решаюсь.
После обеда я прогуливаюсь по дому, на ходу подбрасываю резиновый мячик, стараясь сохранять легкомыслие. Я позволяю ему неловко отскочить от ступеньки и гоню мяч по коридору в его библиотеку. Там я листаю пыльные книги и играю в игры на гологриде, а когда устаю от них, поднимаюсь по винтовой лестнице в башню и копаюсь там, пока не натыкаюсь на его старый золотой телескоп, который смотрит вниз на город.
Зевнув, я смотрю в него и делаю первые наблюдения.
На севере, насколько хватает глаз, раскинулись базилики, храмы, форумы, триумфальные арки, исторические колонны, амфитеатры и великий Ипподром. Только далекая штормовая стена не сияет белизной на солнце. В западной части города до самого Залива Сирен тянутся офисные шпили в коринфском стиле, нарушаемые лишь парками, виадуками и амфитеатрами. Горы обнимают сказочный город своими любящими ладонями. Их скалистые вершины покрыты белым снегом и украшены орудийными батареями. Их хребты тянутся на сотни километров, непроходимые для любой сухопутной армии.
Взяв город обычным методом, Аталантия потеряет миллионы мужчин, необходимых ей для кампании. Химический вариант не так уж плох стратегически, учитывая ее потери в битве на Ладоне.
Но он недальновиден и аморален.
Когда я был здесь в последний раз, воздух над Гелиополисом был чист, если не считать сверкания случайных яхт и полицейских подразделений. Теперь его заполонил уродливый поток разнородных военных судов, тягачей и гражданских рикш[2]. Бульвары внизу кишат еще большим количеством транспорта и пешеходов. Город почти наводнен ранеными и беженцами. Военные лагеря и полевые госпитали покрывают парки и заполняют амфитеатры, где когда-то собирались и Низшие, и Высшие Цвета, чтобы бесплатно посмотреть трагедии Софокла с бокалом охлажденного вина. Войска бегут трусцой по Виа Триумфия, где победоносные колесницы под бурные аплодисменты толпы выводили своих коней на парад.
На юго-западе, на внешней границе разросшегося города, я вижу космопорт Гелиополиса. За небольшими факельными кораблями и эсминцами, превосходящими даже горы, возвышается груда металла.
Утренняя звезда.
Тысячи инженеров трудятся над ремонтом ее корпуса. С южных ракетных заводов в космопорт прибывают самолеты-перевозчики. Они выгружают контейнеры с ракетами на шлюпки, подвешенные на гравитационных подушках, и направляют их к левому борту корабля.
Гелиополис, как и следовало ожидать, готовится к осаде.
Однако... Дэрроу знает, что ему не выжить в такой ситуации.
Поэтому я уделяю пристальное внимание космопорту. Есть одно отклонение в схеме, которое торчит, как нитка.
Я оглядываюсь на ялики, выгружающие ракеты, использую систему измерения относительного положения телескопа на всех сорока яликах, зеваю и бросаю смотровую вышку ради сборника стихов. В голове крутится мысль, когда я смотрю на слова на странице. Эти модели яликов по умолчанию имеют гравитационную подушку 0,7 метра от земли. По данным телескопа, больше половины находились на уровне 0,4 метра. Я вычисляю объем ракетных контейнеров и массу, которую должны составлять ракеты типа пилум. Это не учитывает 0,3-метровый прогиб. Даже близко нет. В них что-то еще, что-то, по крайней мере, в пять раз тяжелее. Но что? Для этого нужно что-то с плотностью не менее двадцати граммов на кубический сантиметр.
Существует лишь несколько элементов, имеющих военное применение, достаточно плотных, чтобы уместиться в объеме этих ракетных контейнеров, и обладающих достаточной массой, чтобы учесть существенное провисание гравитационной подушки. Осмий здесь слишком редок, и чтобы учесть его большую массу, он должен быть в чистом виде, что было бы нелепо, поскольку его почти невозможно изготовить в таком состоянии. Конечно, есть плутоний, который может быть частью головоломки, но зачем прятать плутоний? К чему этот обман?
Я склоняюсь к иридию.
Иридий – твердый переходный металл, в три раза более плотный, чем железо. Его часто используют в рентгеновской оптике и в качестве контактного металла из-за его устойчивости к дуговой эрозии. Что еще более важно, он используется в радиоизотопных термоэлектрических генераторах, поскольку выдерживает рабочую температуру до 2 000 градусов Цельсия. Если только они по глупости не изменили гравитационные подушки по умолчанию только на половине яликов, или если Дэрроу не проводит существенный ремонт реакторов Утренней звезды, а я могу предположить, что это не так, потому что это не объясняет обман, он либо строит массивный вторичный генератор, либо устойчивое ЭМИ-устройство беспрецедентного масштаба.
Я закрываю сборник стихов.
Этим вечером Глирастес снова отсутствует. Фессалоникийское кьянти подают к баранине, политой оливковым маслом с розмарином. Вино прогорклое. Я выплевываю его через стол после первого же глотка. Эксетер появляется из ниоткуда.
― Вино не удовлетворило господина?
― Нет, – говорю я. ― Оно отвратительно.
― Это наш лучший сорт, господин. Фессалоника 35-го года.
― Как неудобно для ваших вкусовых рецепторов. Погреб находится в том же месте? Я сам выберу себе вино, раз уж вы, похоже, неспособны к элементарной компетентности.
Я прохожу мимо него и распахиваю дверь в погреб, который находится в пасти отдельно стоящей статуи тритона.
Завернув за угол на нижнюю ступеньку погреба, я следую за светом в подсобку и обнаруживаю Глирастеса, который ждет меня среди пыльных винных стеллажей с бутылкой шампанского. Он откупоривает ее, когда я вхожу.
― Я считаю, что шампанское – это то, что нужно, когда человек возвращается из могилы, – говорит он. На этот раз его объятия более искренние. Он прижимается ко мне. ― Мой старый юный друг, ты – зрелище для усталых глаз. Не делай такое лицо, эти стены здесь совершенно непроницаемы для этой маленькой шпионской безделушки. Квиксильвер – такой идиот. Всё производит массово, никакого индивидуального мастерства. Да и в выборе духов он очень бестактен. У нас мало времени, так что давай поторопимся.
Я сижу, пью шампанское и отвечаю на его шквал вопросов. Когда я закончил, он откинулся назад и провел мизинцем по ободку фужера с шампанским.
― Это очень интересная история. Всё это ради того, чтобы приехать сюда. И всё ради того, чтобы противостоять своему заклятому врагу? Разве ты не читал «Трагедию», мальчик? Разве ты не знаешь, чем закончится эта жажда мести? Что, если он тебя узнает!
― Разрушительные силы редко останавливаются для разговоров, – говорю я.
― Да. Ты практически видишь, как в его глазах висит эта Алая девушка, не так ли? Проклятый Нерон. Не мог просто шлепнуть ее по запястью. Я виню его во всем этом. Его и этого идиота Фабия. И этого идиота Беллона. Честно говоря, в ваших рядах полно идиотов. Их так много, что можно предположить, что, если бы они были чуть беднее, чуть больше страдали, чуть больше были обременены испытаниями, у них хватило бы здравого смысла объединиться вместо того, чтобы грызться друг с другом в этой оперной игре эмоционального шахматного самоубийства. Что еще хуже, ситуация не изменилась. Ничуть. Они по-прежнему ссорятся. Картии и Сауды. Вотумы и все остальные. И ты ждешь, что они возьмутся за руки с Окраиной! – Он смеется. ― Ты всегда был романтиком.
― Я думал, что это общение на двоих, – отвечаю я.
― О, помолчи. Ты мог бы связаться со мной, – говорит он, пытаясь скрыть свое горе. ― Ты мог бы дать мне знать, что ты не умер.
― Ты должен понять, что я видел. – Он приподнимает бровь, ему всегда были интересны сплетни Палатина, особенно из первых уст. Это не самое благородное его качество. ― Я видел, как Айю разрубили на ленты, а Октавию разорвали отсюда до сюда. – Я провожу путь, проделанный клинком Дэрроу. ― Я видел, как взрывались бомбы Шакала, и наблюдал, как Дэрроу вырывал ему язык. Я видел, как мой крестный отец вступил в союз с Дэрроу, чтобы уничтожить корабли Лилат ау Фаран, прежде чем они разрушили мой дом.
Он вздрагивает.
― Я видел, как все эти люди со всеми их планами были задушены паутиной, которую они плели. Я хотел уйти. К его чести, Дэрроу пощадил меня и отослал с Кассием.
― Всё это время я думал, что он мог это сделать, – говорит Глирастес. ― Я бы не стал помогать ему, если бы действительно считал, что он убил тебя.
Не уверен, верю ли я в это, но он верит.
― Так что я исчез, – говорю я.
― И ты нашел то, что искал? Нашел ли ты покой?
― Его там нет. По крайней мере, для меня. Некоторые мужчины могут смотреть себе под ноги и делать вид, что мир не рушится. Я не могу.
― И ты решил объединиться под знаменем Гриммусов? Аталантия – твоя спасительница? – усмехается он. ― Она – чудовище. Женщина с плащом из трупов длиной с Виа Глория. Ты это знаешь, иначе тебя бы здесь не было. – Он прищуривается на меня. ― Она собирается использовать атомные бомбы, не так ли?
― Химикаты, – признаю я.
Он становится ужасно тихим.
― Если ты следуешь за этой женщиной, то миры уже потеряны.
― Есть определенные реальности... – начинаю я.
Он прерывает:
― Хватит. Я уже слышал всё это раньше.
― От себя? – спрашиваю я. ― Так вот почему ты помог Дэрроу?
― Да! – огрызается он, с такой силой ударяя стаканом по столу, что тот разбивается вдребезги и открывает рану на руке. Он смотрит на сочащуюся кровь. ― Да. Так не должно было быть. Золотые стали... жестокими после Падения. Невероятно жестокими. Как будто именно их распущенность привела к восстанию. В чем-то Дэрроу прав, знаешь ли. Здешние добытчики металла едва ли доживают до тридцати. А рабы... их теперь так называют. Не подрядчики и не первопроходцы. Рабы. – Он качает головой. ― Я просто не осознавал, какую цену моей планете... моему дому придется заплатить за мой приступ надежды.
― И стоит ли она такой цены? – спрашиваю я.
― А что еще остается? Аталантия? Чистки и лагеря? Нет. Я бы предпочел, чтобы мы все быстро и красиво сгорели, чем выстроились в очередь ради ее удовольствия. – Он встает, прекращая разговор. ― Я знаю, что ты хочешь как лучше. Но если я чему-то и научился, так это тому, что одних добрых намерений недостаточно. Что бы ты ни думал, что я могу для тебя сделать, я не могу этого сделать. И не буду. Из благих намерений не выходит ничего хорошего.
Уходя, он кладет руку мне на плечо.
Я пытался позволить ему самому решить, помогать ли мне, но в конце концов он не оставил мне иного выбора, кроме как заставить его, как учила моя бабушка.
― Я был там, в Тихе, когда пришла вода, – лгу я. Он поворачивается ко мне на четверть шага. ― Тысячи людей устремились к Водяному Колоссу в поисках убежища на его высотах, зная, что работа Глирастеса обеспечит им безопасность. Гений Глирастес даст им убежище. Когда нахлынула волна, она захлестнула Колосса. На мгновение мне показалось, что она утащит в море даже его. Но те люди были правы, когда верили в твою работу. Когда волны откатились, твой Колосс выстоял, но от людей... ничего не осталось. Как ты думаешь, почему Аталантия использует химикаты, а не ядерные бомбы? Она не смогла купить тебя за все эти годы. Так что теперь она заберет все твои драгоценные работы себе.
Я возвращаюсь наверх и без аппетита доедаю свой ужин. Мои слова засядут в мозгу Глирастеса. Когда я заканчиваю трапезу, к столу подходит Эксетер. Он смотрит на бутылку, которую я принес.
― Надеюсь, ваш выбор вина был удовлетворительным?
― Это выдержанное вино.
― Я верю в него, господин. И в ваш проницательный вкус. Может быть, выпьете на ночь чего-нибудь крепкого?
***
Проснувшись ночью, я слышу звук шлепанья босых ног в коридоре. Из моей руки, куда мне ввели антирад, доносится странный хрипящий звук. Дверь открывается, и в дверном проеме, освещенном теневым светом зеленой лампы, стоит Глирастес.
― Шип заморожен. Для них ты будешь казаться спящим всю ночь. Я хочу тебе кое-что показать.
Зеленый свет отбрасывает жуткие тени на артефакты вдоль стен, пока Глирастес ведет меня по темному коридору. Дождь хлещет по окнам. Раздаются слабые раскаты грома.
В конце коридора Глирастес останавливается возле большой деревянной двери со старомодным замком. Он ищет в огромном кольце нужный ключ и отпирает ее с удовлетворенным лязгом. В темноте вспыхивают огни, и я улыбаюсь. Комната так же восхитительна, как и в воспоминаниях. Купол с изображением глубокого космоса. Книги на каждой стене. Я помню первую, которую он мне подарил «Размышления Силениуса». Старинные машины далеких времен покрыты пылью. Он суетится над дюжиной чайных чашек, разбросанных по комнате.
― Действительно, надо бы пустить сюда слуг. Но они могут повернуть не ту ручку, и тогда бум. – Он хлопает рукой по столу. ― Все мертвы. Так, куда это я его положил? А. Сюда. – За мраморным 3D-принтером и статуей самого себя с абсурдно большим фаллосом он откидывает холщовое покрытие, поднимая облако пыли, и открывает модель города-сферы, размером с нас двоих вместе взятых. Замысловатые парки и общественные здания сплетаются друг с другом, бросая вызов гравитации, а поверхность города изгибается вверх ногами, создавая спиральное впечатление человеческого глаза. Он проводит рукой по зрачку, и город начинает вращаться по часовой стрелке. Он садится в кресло для рисования и наблюдает, как я хожу вокруг модели.
― Это... – начинаю я и делаю вид, что не могу подобрать нужные слова. Конечно же, я помню его любимые стихи.
― Это что? – с трепетом спрашивает он.
― Без изъяна.
― Используй более утонченный язык.
Я отвечаю:
Города, престолы и державы
Стоят на виду у времени,
Почти так же долго, как цветы,
Которые ежедневно увядают:
Но по мере того, как распускаются новые бутоны
Чтобы радовать новых людей,
На опустошенной и неухоженной Земле,
Города возрождаются вновь.
― Я скучал по тебе, парень. – Он со вздохом откидывается на спинку кресла. ― У меня давно не было хорошего критика.
― Как называется твой город?
― Окулус.
Я обвожу модель.
― Я полагаю, он должен находиться на орбите?
― Да! Или в глубоком космосе. Я знал, что ты поймешь. – Он проводит пальцем по центральному воздушному бульвару. ― Это был мой последний заказ перед Падением. Излишне говорить, что после этого спрос на города с индивидуальностью упал.
― Кто заказал его?
― Регулус аг Сан, старый недотепа Квик. Я отправил ему готовую модель, точно такую же, как эта, но мы так и не приступили к работе. Это должна была быть моя величайшая работа. Но теперь я никогда не увижу ее завершенной. Ты, наверное, заметил, что в ней есть что-то причудливое. – Он улыбается. ― Он попросил меня построить город для ребенка, который никогда не видел ничего другого. Конечно, это было просто выражение, но я принял его близко к сердцу. На самом деле я отталкивался от твоего взгляда. Единственного ребенка, который редко меня раздражал. Конечно, у меня никогда не было детей. У меня не было ни времени, ни желания, но я всегда наивно полагал, что мои будут такими же любопытными, как ты.
Должно быть, он глубоко потрясен, раз осмелился сказать мне это вслух.
Это действительно одно из самых чудесных его творений, этот Окулус. При всем своем изяществе он говорит о диких, полных надежд амбициях.
― Дэрроу взглянул на него лишь раз, когда пришел сюда, – пробормотал Глирастес. ― Он видит во мне не более чем инструмент. Полагаю, такова человеческая природа. Золотые видели во мне новинку, которой можно похвастаться. Серединки позволили своей ревности навесить на меня ярлык карьериста. Низшие любили меня, потом ненавидели, потом любили. Все они думали, что понимают мою работу. И, возможно, так оно и было. Но по-настоящему меня понимал только ты.
― Это ты сказал мне, что великого художника никогда нельзя понять до конца, – отвечаю я. ― Даже ты, должно быть, страдаешь от скуки посредственности.
― Я когда-нибудь рассказывал тебе историю о слепом Медном?
― Кажется, нет. – Конечно, я знаю эту историю. Она была в его досье у Секретной службы, взята из его собственных дневников и стала ключом к моей истории о волнах и Колоссе. Я отказываюсь от табуретки и сажусь на пол, как в детстве. Он хочет видеть во мне любопытного мальчика, а не коварного судью со шрамом.
― Когда я был юным подмастерьем, мой мастер-создатель рассказал мне о Медном с глазной болезнью. Болезнь, которая превзошла даже изобретательность нашей цивилизации в лечении. Когда он почувствовал, что его зрение окончательно угасает, он подошел к скамье и сел перед Библиотекой Гелиополиса. Каждый день он уходил, а его мир становился всё меньше и темнее, пока в один прекрасный день зрение не пропало совсем. Много лет после этого он приходил к той скамейке и сидел, а в темноте всё еще мог разглядеть зеленый медный купол, Королей-философов во всем их мраморном великолепии, Водные сады и Орбитальный факел. Из всех вещей, которые он хотел запомнить, это была красота архитектуры. – Он вздыхает. ― Мой учитель рассказал мне эту историю, чтобы показать важность нашего ремесла.
― У меня был занятой ум. Он стал еще более занятым, когда я впервые почувствовал вкус славы. Дважды в неделю я посещал званые обеды ауреев. Тебе это может показаться обычным делом, – говорит он с легким смущением. ― Но представь, что это значило для меня. Оранжевый из Слэджа. Гость Вотумов, Августусов и даже Луны. Со мной достойно обращалась лучшая компания в мирах. Сама правительница называла меня гением. В их честь я возводил памятники, библиотеки, города.
― И всё же на открытии моего величайшего произведения...
― Водяной Колосс.
― Верно. – Он продолжает. ― Я чувствовал пустоту, стоя там и слушая, как богачи рассказывают мне, какую красоту я создал. Я мог видеть ее. Но я не мог ее почувствовать. Не знаю почему, но я вспомнил историю с тем Медным. Я разыскал своего хозяина и после долгих недель поисков обнаружил, что слепой Медный всё еще живет.
― Я отправился навестить его. К тому времени он уже был подопечным государства и жил до смерти в правительственной Палате лояльности. Я расспросил его об этой истории, и он рассмеялся. «Я приходил не ради здания», – сказал он, – «я ходил кормить голубей, смотреть, как дети играют в воде, как семьи выстраиваются в очередь за сладостями, как мальчики заигрывают с девочками».
Глирастес ничего не говорит, и мы долго слушаем, как дождь стучит по окнам.
― Он ходил посмотреть на жизнь, – наконец говорит Глирастес. ― С того момента и по сей день я делаю именно так – чтобы увидеть жизнь, которая растет вокруг мертвого камня, который я складываю. Ведь что такое здание без зрителей? Что такое город без его жителей? А теперь... – Он прослеживает вены на своих руках. ― Теперь эта жизнь исчезает. Эти люди превращаются в пыль. Скоро не останется ничего, кроме моего камня и костей моего города. – Его остекленевшие глаза находят мои. ― Я не предатель, что бы ты ни думал. Неважно, как меня называет Аталантия. Я считал крестовый поход Дэрроу непрактичным, но неизбежным. Когда он захватил планету, я помог ему, потому что думал, что смогу защитить жизнь. Я потерпел неудачу. Я не справился. Так ужасно. Он сказал мне, что будет использовать Богов Бури только для создания электрических помех и облачного покрова, но он солгал, и теперь Тихе больше нет.
Его глаза следят за мотыльками пыли, проплывающими сквозь свет. Его мантия издает мягкие звуки, когда он наклоняется вперед и проводит руками по голове.
― Я строю кое-что с его инженерами. Что-то, что поможет его армии выбраться с планеты, которую они разрушили. Но даже если ему удастся сбежать до того, как Аталантия нападет, что будет с нами? Неужели здания будут спасены, потому что они редки и красивы, а люди отправятся на тот свет, потому что они обычны? – Его руки опускаются на голову, и он смотрит на меня, как утопающий старик. ― Я не знаю, что делать, Лисандр. Скажи мне. Что мне делать?
― Ты можешь довериться мне, – отвечаю я.
― В последний раз, когда я доверился мужчине, Тихе была поглощена морем.
― Тогда доверься мальчику, которого ты знал.
Его глаза полны отчаяния, когда он смотрит на меня.
― Он всё еще жив, после всего этого ужаса?
― Да, – говорю я, протягивая руку, чтобы сложить его тонкие руки в своих. ― И ему нужна твоя помощь. Люди должны показать Аталантии, что они не потворствовали врагу. Что они не просто ждали, пока их спасут. Они спаслись сами. Я обещаю, что она увидит это. Я обещаю, что мы покажем это мирам с невиданным доселе зрелищем.
Раздается стук в дверь.
― Сгинь, Эксетер!
Эксетер всё равно входит.
― Прошу прощения, сэр, но господин попросил чего-нибудь крепкого на ночь. – Он вваливается в комнату, за ним следует весь оставшийся персонал Глирастеса.
― Что это значит? – кричит Глирастес. ― Разве вы не видите, что мы...
Эксетер стремительно опускается на колено и склоняет голову передо мной. К нему присоединяются члены персонала Низших Цветов.
― Наследник Силениуса вернулся, – провозглашает Эксетер. ― Верноподданные наготове, мой правитель.
Я беру руки Глирастеса в свои.
― В этом городе есть еще мужчины и женщины, которые верят в порядок Сообщества больше, чем в пустые обещания Восстания. Я не знаю их. Но ты знаешь их, а они знают тебя. Выбери самых верных и самых влиятельных от каждого Цвета и скажи им, что наследник Силениуса вернулся. Он не забыл их и просит присоединиться к нему, чтобы отвоевать у марсианских мародеров их законный дом. Не для Вотумов. Не для Аталантии. Но для Гелиополиса и Сообщества.
[1] Ориг. resFlesh
[2] Рикша – повозка (чаще всего двухколесная), которую тянет за собой, взявшись за оглобли, человек.