Хищники

6. Лисандр. Хищники

― Лисандр ау Луна каким же жизнерадостным ты выглядишь для призрака. – Аталантия поднимает меня с колен и заключает в объятия в своей комнате для медитаций. ― Посмотри, Гипатия, наш старый друг, – напевает она. Укрощенная черная змея васта, обвивающая горло Аталантии, словно ожерелье, смотрит на меня с безразличием рептилии. ― Давай, моя дорогая, поцелуй дорогого Лисандра.

Я уже и забыл, как это ужасно – ощущать на своих губах холодную чешую самого ядовитого существа Венеры. Отстранившись от поцелуя, я наблюдаю, как чешуя змеи-хамелеона бледнеет, подстраиваясь под цвет моей кожи, а затем темнеет, снова обвиваясь вокруг шеи Аталантии. ― Она помнит тебя! – напевает Аталантия.

Ее медитационная комната приятнее, чем ее украшения. В отличие от бабушки, Аталантия любит немного хаоса. Ее комната – это сад с самой эзотерической растительностью, которую я когда-либо видел. Под куполом из звезд спиральные деревья с фиолетовыми листьями извиваются, как нити ДНК. Птицы поют. И даже обезьяна или две качаются на деревьях. Если бы не Меркурий, вращающийся за пределами иллюминатора, я бы не знал, что нахожусь на военном корабле.

Больше всего мне нравятся плотоядные орхидеи, сидящие на журчащих фонтанах-купидонах. Их языки тянутся ко мне, когда я смотрю на Аталантию.

Как и Аякс, Аталантия изменилась за время моего отсутствия. Сейчас младшей сестре Гриммус около сорока, она худа и голодна. На вид ей ничуть не больше двадцати пяти, если не считать глаз. Но там, где когда-то возлежала капризная сердцеедка Палатина, теперь стоит солдат.

Исчезли платья, драгоценности и волосы, заплетенные в косы ниже пояса. Исчезли бриллиантовые ногти, фужеры с шампанским и залы, заполненные мускулистыми Розовыми любовниками. На смену платьям пришла эффективная черная форма с рядами золотых шипов и черепами на плечах, а на смену любовникам – корабль, полный бесстрашных убийц из моего поколения, ледяных ветеранов из ее, и оставшихся легенд из прошлого.

Волосы Аталантии по бокам выцвели, а на макушке заплетены в короткие косички. Ее можно принять за одну из тех лишенных чувства юмора боевых марсиан, над которыми она когда-то насмехалась.

Увидеть ее снова – всё равно что прикоснуться к частичке дома. Даже больше, чем с Аяксом или Калиндорой. Она была близка с моими родителями. Хотя я всегда боялся Атласа, лучшего друга моего отца, я никогда не боялся подругу своей матери. Во многих отношениях Аталантия была для меня таким же защитником, как и Айя.

К нам присоединились Аякс, Калиндора и, посредством голограммы, вымирающий вид – примасы оставшихся Домов Завоевателей. Это Картии, богатые и развратные кораблестроители Венеры; одержимые чистотой Фальты, которые ведут кочевой образ жизни после потери своих владений на Земле; и Вотумы, поэтичные, но в конечном итоге практичные магнаты-металлодобытчики и строители Меркурия, недавно выселенные, разумеется.

Восставшие в результате войны семьи-выскочки, которые всё еще считаются мелочными, не присутствуют. И, что особенно примечательно, древние Сауды, пехотинцы с Венеры. Семья Дидоны – главные соперники Картиев, сильнейших союзников Аталантии. Их отсутствие говорит о многом.

Значит, это всё же логово хищников. Это будет непростая аудитория. По крайней мере, я избавлен от необходимости рассказывать Юлии ау Беллоне о судьбе Кассия от рук Окраины. Ее здесь нет.

― Я опечален известием о смерти твоего отца, – говорю я Аталантии в соответствии с придворным протоколом. ― Долгим был его труд. Велики были его деяния. Да упокоится он в Пустоте.

Под тяжелыми веками ее глаза вспыхивают, как спичечные головки. Они осматривают мое лицо, комнату в поисках топлива для огня. Они падают на мое облачение и танцуют с огнем.

― Дорогое дитя, я должна сказать, что твой стиль одежды, кажется, стал довольно унылым...

― Твой отец...

― Неужели я ничему тебя не научила? Милый Лисандр! Безделье – не повод пренебрегать уходом за копытами своего коня, так же как война – не оправдание для плохого пошива. Мы должны немедленно исправить твои грехи. Это вопрос самоуважения. У меня на борту три лучших портных на всей Венере. Одна неделя работы с ними, и ты будешь выглядеть по-королевски.

Опасное слово в этой компании.

Лучше мне промолчать.

Она вздыхает и смотрит на звезды. Я бросаю взгляд на гигантскую фреску, занимающую всю дальнюю стену. На ней, по заказу Октавии, изображена наша семья и наши ближайшие союзники, род Гриммусов. Аякс, Атлас и Айя смотрят вдаль, но лиц мертвых не видно.

Аталантия закрасила их.

В том числе и мое лицо.

― Отец всегда считал, что именно Лорн прикончит его, так или иначе, – говорит она, замечая мой интерес к картине и глядя на своего отца, чей предсмертный саван только что покрашен. ― Он бы не возражал против этого, или даже Нерона. Но дворняжка, полукровка и раб? – Она издает слабый сиплый звук. ― В какой неподобающий век мы живем, дорогой мальчик. Никто не получает той смерти, которую заслуживает. Это в высшей степени грубо.

― Что это за фарс, Аталантия? – бормочет голограмма Скорпиона ау Вотума во всеуслышание. Он всегда был педантичным математиком. Кроме того, ему только что перевалило за сто лет, и у него шестнадцатая любовница. ― У нас едва ли есть время на это... представление. Нужно обсудить вопросы логистики.

Аталантия закатывает глаза, глядя на меня. Как бы говоря: «Посмотри, что мне приходится выносить», но между нами по-прежнему пропасть. Она настороженно относится к моим намерениям, что вполне естественно.

― Фарс? – шипит Аякс, бросаясь на мою защиту. ― И что же фарсового в возвращении Лисандра из могилы, Скорпион?

― В столь поздний час заблудший мальчик прибился к нам с окраин цивилизации на вражеском корабле? – Скорпион усмехается. ― Простите за недоверие, но, похоже, в ход идут коварные механизмы.

― Как же мне нравится мавзолей заговоров в твоем сознании, Скорпион. Это восхитительно. Но мне интересно, не собираешься ли ты обвинить меня в коварной инженерии? – спрашивает Аталантия.

― Я предлагал сорт люпина,[1] – Не предлагал. ― Но, раз уж ты спрашиваешь, я напомню, что Меркурий принадлежит моей семье, а не роду Гриммусов, не роду Луны, не этой конфедерации из Двухсот, которую мы сколотили, чтобы включить в нее даже самую разбавленную кровь. Мы создали Меркурий. Мы изменили его орбиту.

― Силениус и его наследники заплатили за это... – добавляет Калиндора.

По мнению примаса Вотумов, молодость Калиндоры и ее жалкая родословная, которой едва исполнилось триста лет, не имеют большого значения. Он продолжает возмущаться:

― Скажи на милость, Аталантия, ты действительно веришь, что поддержка наследника заставит нас забыть о том, что мы сделали для этой планеты? Нет. Нет. Какой бы ты ни была хищницей, армия есть не только у тебя. Ты первая среди равных, но это не делает тебя нашей правительницей. И никогда не сделает.

Аталантия улыбается ему.

― Если бы я приняла это за угрозу, Скорпион, я бы настояла, чтобы ты пригласил Атласа на полуночное чаепитие. Я знаю, ты можешь позвать своих милых детей: Цицерона, Порцию, Овидия, Горацию. Почему бы просто не пригласить всех?

Имя Атласа оказывает леденящее воздействие на присутствующих. Но дело не только в страхе перед этим человеком. В эпоху, когда примасы стали свидетелями исчезновения генетических линий, столь же древних, как и их собственные, угроза семье ставит под угрозу не только сердце, но и выживание их древних имен.

― Конечно, я не правительница, – говорит Аталантия, острая как стеклышко. ― Зачем мне пресмыкающиеся подхалимы? Или бремя планетарного управления? Моя удел – война, патриций. Только война. В этом деле я доказала, что превосхожу вас и пользуюсь вашим доверием в ее ведении. – Никто не спорит, даже Фальт, а он повидал столько же битв, сколько и сам Жнец. ― Это относится к войне. И я говорю, что это Лисандр. И я вижу его впервые за десять долгих лет. И всё же я достаточно щедра, чтобы поделиться им с вами. Почему? Потому что я ценю ваше мнение. Но если вы хотите обвинить меня... что ж... это будет разочаровывающе.

Молчание. Аякс нависает над Аталантией, как непоколебимый кулак. Атлас – как невидимый. И всё же, несмотря на всю эту угрозу, Золотые знают, что Аталантия может убить их только ценой больших потерь для себя. И не в природе тех, кто правит планетами, поджимать хвосты. Однако ответ Скорпиона заметно более рассудительный.

― Лисандр ау Луна был в «Утробе дракона», когда та пала. Раз он здесь, остается только удивляться, как он выжил. Откуда нам знать, что он не агент Восстания? Возможно, он сам даже не осознает этого. Я знаю, что мне не нужно напоминать вам о безжалостности нашего врага. Или о том, что вы больше не обладаете монополией на определенные... технологии.

― Я готов признать, что он Лисандр, – мурлычет Асмодей ау Картий. ― Скорпион – просто параноидальный арахнид. – Как сильнейший союзник Аталантии, Асмодей будет стремиться поддержать ее за мой счет. Он не изменился с тех пор, как я видел его пьяным в садах Палатина с одурманенными юными Розовыми на каждой руке. Хотя этому жуткому существу далеко за сто, у него загорелое, неестественное лицо сорокалетнего, а синие вены возрастного омоложения, несомненно, скрыты консилером. Картии, пусть они всегда были дороги Аталантии, – самые худшие из Центра. Я позволяю ему излить свой яд, но не забываю остерегаться более страшных разновидностей.

― Мы все знаем, что три года назад Беллона едва спасся от Горго и его убийц на Церере, – говорит Асмодей. ― Зверь сообщил, что за Беллона по пятам ходит энергичный катамит. – Знаменитый бабник смотрит на меня тем же голодным взглядом, что и в детстве. ― Думаю, теперь мы знаем, кто этот катамит.

Калиндора смеется и хлопает себя по бронированному бедру.

― Ты старый извращенец. Ты уверен, что тебе это не приснилось? – Аякс удивлено фыркает. Асмодей выглядит раздраженным, но не перебивает солдата. ― Ни Лисандр, ни Предатель не стали бы так унижаться. – Она подмигивает мне. ― Но, возможно, нам стоит спросить самого человека. Полагаю, у него может быть какая-то информация на этот счет, нет?

Когда я был мальчишкой, Калиндора служила в отряде моей охраны, прежде чем дослужиться до звания рыцаря-олимпийца. Я вижу, она не растеряла своей хватки.

― Уважаемые примасы, – говорю я громко и четко. ― Я прошу прощения за свое опоздание на войну. Но, боюсь, я должен пояснить свое отсутствие. Я не был пленником Республики и не был катамитом Кассия. После убийства Айи и Октавии Дэрроу отдал меня Кассию в качестве подопечного после того, как убил мою бабушку. Именно с ним я провел последние десять лет в Поясе.

Это был не совсем тот ответ, на который рассчитывала Калиндора. Вместо того чтобы успокоить Золотых, он вызвал у них изумленный смех. Глаза Аталантии слегка расширяются, а Аякс очень медленно поворачивается ко мне лицом.

― Подопечный?

― Да.

Он молчит, понимая, что лучше не выносить наше грязное белье на всеобщее обозрение. Значит, он научился осторожности. Возможно, мне стоило попробовать это вместо честности, но в конце концов всё всё равно бы выплыло наружу. Диомед может быть благороден, но, если бы долг потребовал от него бросить эту бомбу, чтобы получить рычаги влияния на переговоры, он бы сделал это, не дрогнув. Серафина может рассказать им просто так. Главный предатель моего народа воспитывал меня так же долго, как и наша мертвая правительница. Пусть они и плюют в меня, но это разъедает их снисходительность. Кровь Беллона была такой же древней, как и их, и он был очень опасным человеком. Кого он помог вырастить?

― Что ж, это действительно отвратительно, – присвистывает Аталантия. ― Но из того, что передала ваша сводка, мы должны полагать, что Кассий мертв.

― Да.

Они с Аяксом обмениваются напряженными взглядами.

― Хорошо. Мы возьмем на себя заботу о теле, чтобы его мать могла почтить его смертью на солнце, если она того пожелает.

― У меня его тела.

Брови Аталантии взлетают вверх, а на ее шее Гипатия начинает беспокойно двигаться против часовой стрелки.

― Почему?

― Тело было украдено и осквернено приближенными Беллерофонта ау Раа, которого Кассий убил.

― Каким образом осквернено?

― Я не…

Асмодей с гоготом вмешивается в разговор. Его перстни с драгоценными камнями сверкают, когда он играет со своим гладким подбородком.

― Ушел на десятилетие, был подопечным Беллона, и не собирался возвращаться. Но теперь, когда ты видишь вакуум во власти, ты спешишь вернуться, как маленький жаждущий поросенок, чтобы занять свой трон. У нас есть свой лидер, мерзкий мальчишка. Ее зовут Аталантия.

― Я вернулся не для того, чтобы претендовать на что-то, – говорю я. ― У меня нет ни шрама, ни наследства, ни права. Я пришел лишь для того, чтобы исцелить раскол, породивший Восстание. – Я смотрю на Аталантию. ― Если позволите?

Она кивает.

― Это будет весело.

Двери открываются, и в них входят Диомед и Серафина. В комнате царит атмосфера вражды. Я отступаю назад, предоставляя слово Диомеду. Серафина задумчиво смотрит на него.

― Ей–богу... – Аталантия что-то бормочет. ― Мрачен, как туча. Бледен, как труп. Это Раа или дух самого Акари?

― Он гораздо менее разговорчив, – говорит Аякс.

― Сальве, ауреи. – Диомед склоняет голову в знак уважения. ― Я Диомед ау Раа, сын Ромула и Дидоны, Рыцарь Бури Доминиона Окраины, таксиарх Молниеносной фаланги.

― Ооо, что это? – спрашивает Аталантия.

Диомед застигнут врасплох.

― Специализированный мобильный легион.

― А разве не все легионы мобильны? Или у вас новые летательные аппараты?

Он моргает, затем прочищает горло…

― Это моя сестра Серафина, лохагос из... Одиннадцатого отряда пылеходцев. – Он ждет, что его снова прервут.

― Продолжай, – поощряет Аталантия. ― Ты отлично справляешься, юноша.

― Наш долг – передать вам весть от совета лун Газовых Гигантов и консулов Дидоны ау Раа и Гелиоса ау Люкса. Они вверили нам печать Доминиона. – Он поднимает кулак, демонстрируя огромную железную перчатку, утыканную вращающимися камнями. ― Я уполномочен вступить в переговоры с целью достижения приемлемого и длительного перемирия между Доминионом Окраины и остатками Сообщества, чтобы противостоять болезни демократии.

Воцаряется ошеломленное молчание.

― Будь я проклят, – бормочет Скорпион. ― Это правда.

Асмодей гогочет в недоумении.

― Дидона ау Сауд – консул? Невозможно. Эти язычники презирают цивилизованные компании! Молю, неужели Ромул сошел с ума? – Втайне он беспокоится. Дидона предала свою семью, выйдя замуж за Раа. Если она вступит в союз с Саудами... о, Боже. Его господство на Венере может оказаться под угрозой. Калиндора, похоже, наслаждается раздражением Асмодея.

― Асмодей, пожалуйста, прекрати, – говорит Аталантия. Она снова обращается к Диомеду. ― Что ж, у тебя, конечно, есть... черты твоего отца. Но скажи мне, почему Ромул Храбрый больше не является правителем? Ему не надоело быть напыщенным? Атлас в это не поверит.

― Наш отец мертв, – отвечает Серафина.

Я не включил это в своей сводке.

Никто не произносит ни слова, пока Аталантия не поднимает руку, как школьница.

― Мертв?

Диомед кивает.

― Под клятвой правды он признался, что знал, что разрушение верфей Ганимеда совершили Дэрроу из Ликоса и Виктра ау Юлия, а не Рок ау Фабий.

― Это сделал Дэрроу? – Аталантия смеется и хлопает в ладоши. Гипатия облизывает языком восторг своей госпожи. ― Отец был прав. Я знала, что это не Фабий. Дэрроу. Дэрроу. Дэрроу. Этот маленький озорной таракан! Я почти горжусь им. Похоже, один трюк зашел слишком далеко. Ну, мы все через это прошли. Но Ромул мертв. Мертв? Я не думала, что Ромул может умереть. Расскажи мне, как он умер? Гражданская война? Убийство? Или твоя мать в конце концов съела его?

― После признания своего обмана и убийства Белых судей у него был только один способ вернуть свою честь, – объясняет Диомед. ― Он прошел по Тропе Акари к Драконьей гробнице и пал перед стихией.

Они смотрят на него так, словно он сошел с ума.

― Он дошел до нее? – спрашивает Аякс.

Диомед сглатывает.

― Нет.

Затем, все как один, они начинают смеяться.

― В тени прячется твое чудовище и ждет, чтобы нанести удар по Венере, Асмодей! – Аталантия смеется. ― Все эти переживания из-за бредового самоубийства. Осмелюсь предположить, что нам не понадобится доводить войну до Окраины. Если мы просто заставим их всех лгать друг другу, их честь позаботится об остальном!

― Ромул был Железным Золотым, – говорю я. ― Достойный по любым меркам.

― Похоже, на несколько шагов меньше, – поправляет Аякс.

― Он заслуживает вашего уважения, – огрызаюсь я. ― Или, по крайней мере, вежливости не смеяться перед его потомками.

Воинственный Фальт наконец нарушает молчание:

― Я не собираюсь слушать лекции о чести от мальчишки без шрама, как бы его ни звали. Я был на Илионе, юноша. Ромул убил мою сестру. Он провел клинком по ее животу, пока не перерубил позвоночник посередине. Пока ты не сразишься с этими... несчастными животными, ты ничего не знаешь.

― Ты просишь нас уважать Ромула, Лисандр? – спрашивает Аталантия. ― Уважать человека, чья честь перевесила общее благо? Уважение к глупцу, чье восстание позволило Жнецу подняться? Уважение к предателю, который сражался бок о бок с ордами рабов на Илионе? Который так жестоко пренебрег своим долгом, что даже его родной брат не смог встать на его сторону. – Она погрозила мне тонким пальчиком. ― Мне кажется, ты всё еще в растерянности, Лисандр. Или ты такой же безумец, как и они? Что скажешь, племянник?

Аякс в задумчивости цокает зубами.

― Он не выглядит сумасшедшим.

― Значит, ты не сумасшедший, – говорит Аталантия. Она оказывается со мной нос к носу, ее тон теплый и доверительный.

― Тогда кто же ты? Сбит с толку? Они пытали тебя? ― Ее глаза перебегают на Диомеда и Серафину. ― Это был тот самый зверь? Или маленькая пыльная мышка? Если хочешь, мы разделим их на части. Повесим их на один из шестов Атласа.

― Тебе нужен союзник, чтобы склонить чашу весов на свою сторону.

Она хмурится.

― Нет. Всё, что мне было нужно, – это империум[2]. Годами отец держал меня на поводке, пока вел свое обычное отступление. Прошу прощения, война. Для гибридного врага нужен гибридный воин. Я переломила ход событий, Лисандр. Мои агенты распространяют яд во вражеской цитадели. Атлас распространяет его в колыбели их рождения. Скоро этот сброд будет резать друг друга. Нам не нужны предатели. Мы стоим на пороге победы.

Я вглядываюсь в их лица и не нахожу ничего, кроме высокомерной замкнутости. Каждый из них забаррикадировался за собственной властью и предрассудками. И это оправдано. Некоторые вспоминают своих родственников, погибших во время двух восстаний. Многие верят в культурное превосходство Центра. Но все помнят, во что им обошлись восстания на Окраине.

Они не могут смириться с тем, что Окраина может быть полезна. Поэтому сначала их нужно унизить. Это было бы гораздо проще, если бы я сражался во имя своего имени. Легионы по моему призыву. Шрам на моем лице. Но инструменты, которыми я владею, не совсем беззубые.

― Возможно, ты права. Возможно, тебе не нужна Окраина. Но... – Аталантия бросает на меня предостерегающий взгляд. ― ...если у тебя есть всё, что нужно, то почему так много кораблей всё еще повреждены в битве при Калибане? – спрашиваю я. ― Орион не пала без боя. Почему бы не отправить поврежденные корабли обратно на верфи Венеры для переоборудования? – Я невинно оглядываюсь по сторонам. Никто не отвечает. ― Разве что есть какая-то причина, по которой вы не можете этого сделать? Возможно, Минотавр не просто убил Магнуса после того, как Дэрроу освободил его. Он, случайно, не захватил верфи, пока был на Венере?

― Ах ты, маленький проныра! – восклицает Асмодей. ― Откуда он мог это знать?

― Сколько кораблей захватил Минотавр? – спрашиваю я. ― Все, что стояли в доке? Очевидно, что эта игра против Свободных легионов – ловушка, чтобы заманить флоты Республики. Отвлечь их основную мощь и незаметно уничтожить их планеты. Но без поддержки с Венеры вы не сможете отправиться на Марс или Луну. Челюсти ловушки сомкнуты, но ваша нога тоже в ней.

― Лисандр, пожалуйста. Хватит выпендриваться, – говорит Аталантия.

― После поимки Минотавра многие из его людей перешли к тебе, Аталантия. Сколько их теперь под его знаменами? Сколько кораблей уплыло? Аполлоний был популярным человеком. И любопытно, почему он так стремился убить Магнуса. Возможно, его предали. Передали врагу.

Они смотрят на меня так, словно у меня вдруг выросли клыки.

Может, я и не знаю правил Окраины. Но я знаю Центр. И я был прав. Аполлония предали. Вероятно, из-за его популярности.

Я испытываю чувство одиночества. Это те люди, которые, как думал Кассий, пошлют за ним убийц. Те, кого он считал настолько хуже Восстания, что отдал свою жизнь за то, чтобы они никогда не выиграли эту войну. Если они даже не согласятся рассмотреть идею о союзе с Окраиной, значит, он погиб зря.

― Мои патриции, вы находитесь в середине похода. Полагаю, что он был задуман как неумолимое наступление. Но Дэрроу, не пошевелив и пальцем, отрезал вам заднюю ногу. Без верфей и подкреплений вы не можете двигаться ни вперед, ни назад. Я предлагаю вам союзника десятилетней свежести. Не имеющего ни претензий, ни желания, ни сил, чтобы править вашими сферами. На них плюнули, и они пришли за удовлетворением. Откажитесь от них, если хотите. Это ваш выбор, не мой.

Цикады у фонтана поддерживают беседу.

Первым заговорил Аякс.

― Если мы уничтожим Свободные легионы, когда они нанесут удар по бастионам Пояса и верфям Фобоса, это нанесет Республике серьезный ущерб. Аргументы Лисандра не лишены смысла. И это не умаляет наших предстоящих усилий.

― Я знаю, что у его аргументов есть смысл, – огрызнулась Аталантия. ― Это и генитальной бородавке очевидно. Я. Просто. Ненавижу. Лунатиков. – Ее пальцы перебирают чешую Гипатии, пока она думает. ― Я буду предельна честна, юный Диомед. Я не считаю разумным танцевать с ядовитыми существами, которых я не воспитывала в детстве. Но ты ведь не убивал моего отца, верно? И Октавию тоже. Ни Айю, ни Мойру. Убить тебя означало бы попасть в трясину суда. И есть много других, кого ты можешь помочь мне убить.

― Ответь мне на один вопрос. Ваши верфи были уничтожены, но вы каким-то образом нашли способ строить новые корабли, такие как тот любопытный корвет в моем ангаре. Нет, я не буду его вскрывать, потому что он, скорее всего, взорвется, если я это сделаю, да? – Диомед пожимает плечами. ― Очевидно, что у вас есть источник энергии, чтобы сделать войну возможной, даже несмотря на то, что термиты превратили Марс в неприступный бастион. Как? Вы используете каравальную фольгу для извлечения гелия из Газовых Гигантов? – Она обнажила зубы. ― Я знаю, что Атлас узнал бы, если бы вы осмелились добывать ресурсы в поясе Койпера. – Диомед остается неподвижным, в то время как вопросы Аталантии множатся. ― Сколько военных кораблей у Окраины? Сколько легионов? Это то, что мне нужно знать.

Диомеда забавляет, что она думает, будто он когда-нибудь расскажет ей.

― В случае заключения союза все задачи, поставленные перед Окрианой в соответствии с согласованной стратегией, будут выполнены. Это всё, что я скажу.

― О, быть молодым и думать, что знаешь, как все устроено, – говорит она примасам. ― Это не оскорбительные вопросы, Диомед. Если я не знаю, насколько вы сильны, зачем мне выбирать вас в партнеры по танцам, молодой человек?

― Потому что все остальные заняты, и песня набирает обороты.

Аталантия наблюдает за ним с растущей улыбкой.

― Подожди, пока Атлас увидит тебя! – Она вздыхает. ― Вот и всё, патриции. Уродливая правда. Мы снова идем в будуар с нашими уродливыми кузенами. – Картий пытается прервать ее. ― Я диктатор, Асмодей. Мои военные полномочия абсолютны. Чтобы защитить наше господство завтра, мы должны пойти на уступки прагматизму сегодня.

Только после того, как Аталантия заверяет примасов, что они приложат руку к разработке договора, их голограммы исчезают одна за другой. Дело еще не сделано. Предстоят недели переговоров. Ни одна из сторон не уступит. И в конце концов они обе стороны уйдут, чувствуя себя обманутыми. Но союз состоится. Более того, я полагаю, Аталантия захотела этого, как только услышала о такой возможности. Она не празднует, но, по ее мнению, она только что выиграла эту войну, и теперь у нее есть планы на следующую.

Сначала Восстание. А потом – Окраина.

Мне вдруг становится очень тяжело думать о том, как мне удастся убедить ее не отворачиваться от Раа, как только она увидит в этом выгоду.

Один из мускулистых рабов-мужчин Аталантии приносит ей на блюде кусок хлеба. Она отламывает несколько кусочков, чтобы поделиться с Раа. Как только они его поели, они официально становятся ее гостями и находятся под защитой рода Гриммусов. Тот, кто желает им зла, – ее враг. Это формальность, которая действительно имеет значение для наших предков; на данном этапе Аталантия вряд ли сможет принять еще одного врага.

― Мы начнем обсуждение завтра на вершине Водяного Колосса в Тихе, – говорит Аталантия. Раа переглядываются, затем смотрят на планету внизу. ― Однако сегодня я требую демонстрации доброй воли.

Она щелкает пальцами, и звездный глобус заполняет голограмма Меркурия высотой в три этажа. Он испещрен маркерами известных вражеских цитаделей и легионов, а также тысячами траекторий десантных кораблей и звездолетов.

Я знал, что что-то затевается, судя по боевой готовности в Аннигило, но такого я не ожидал.

Так значит, это будет Железный дождь.

Это рискованная и демонстративная авантюра, которая может оказаться очень дорогостоящей. Так что, либо Аталантия преисполнена уверенности, либо она думает, что ее шанс близок. Я подозреваю, что знаю, где сейчас Атлас.

Диомед изучает план сражения и хмурится.

― Наши приборы показали, что планета защищена укрепленной сетью защитных генераторов.

― Да, все подходящие места для высадки, – говорит Аталантия. ― Пока.

― Как вы собираетесь...

Она улыбается.

― Вы думаете, Атлас вернулся из своего путешествия по Койперу только для того, чтобы позагорать в пустыне? У нас в ловушке более девяти миллионов марсианских рабов. Я разбила армаду Дэрроу. Я разбила сердце Дэрроу. Теперь я сломаю ему хребет. Если мы убьем его и уничтожим здешние легионы, мы разрушим союз между Марсом и Луной. Виргиния увидит, что ее маленькое восстание раскололось прямо по центру.

― И вам нужны нефтебазы Гелиополиса, а вашим верфям нужен металл Меркурия для продвижения вашего похода, – добавляет Диомед.

― Это была долгая война, – признается она. ― Ты сказал, что хочешь сражаться с нами в конце, Раа? – Вот он, пресловутый змеиный укус. ― Докажи это. Пади вместе с нами под Железным дождем. Пролей кровь на моей стороне, и я буду знать, что у меня есть настоящий союзник.

Диомед молчит, размышляя.

― Мне жаль. Но я не могу.

― Конечно, нет, – смеется Аякс. ― Меч Ио лучше всего держать в ножнах.

― Мне доверили быть голосом, а не мечом. Это невозможно.

Аталантия приподнимает брови, забрасывая наживку.

― Жаль. Я видела такие перспективы в нашем союзе. Но как я могу доверять завтрашнему союзнику, который не будет сражаться на моей стороне сегодня? Аякс, пожалуйста, проводи их на их корабль и отправь обратно в их пыльную чашу.

Я наблюдаю за Калиндорой, пока Серафина размышляет. Неужели Калиндора такая же, как все эти хищники? Наслаждается охотой, следит за добычей? Выражение ее лица остается прежним, но глаза ищут тени, отбрасываемые мангалами Аталантии, когда Серафина выходит вперед.

― Я сделаю это. – Брат оглядывается на нее, в очередной раз переоценивая терпение женщин в своей семье. ― Ты – голос Окраины, Диомед. Я здесь только для того, чтобы помочь тебе в твоей миссии. Если я умру, что с того? – Она кладет одну руку поверх другой, как принято в ее семье, говоря «тени и пыль». ― Ты хочешь получить свою порцию крови, Гриммус? Можешь взять всю мою. Тебя это устраивает?

Аталантия улыбается.

― Удовлетворит.

Когда Диомед понимает, что его сестра падет среди армии людей, которые с гордостью водрузили бы голову его отца над своими каминными полками, он замирает. Я сочувствую ему, но, увидев Серафину среди аскоманов, я понял, что, если кто и сможет пережить свой первый дождь, так это она.

Диомед бросает на меня мрачный взгляд, когда гвардия Праха провожает его и сестру к двери. Аталантия кивает Калиндоре, чтобы та уходила. Я остаюсь наедине с ней и Аяксом и наблюдаю, как закрывается дверь. Аталантия подходит к иллюминатору, чтобы посмотреть на планету. Ей, наверное, интересно, какие махинации крутятся в голове Дэрроу. Я думаю о том же.

― Подопечный? – внезапно спрашивает Аякс. Я ожидал его гнева, но это не уменьшило моего страха перед ним.

― Я…

Он движется с ошеломляющей скоростью, которая невозможна при низкой гравитации на Окраине. Его кулак врезается мне в челюсть так быстро, что только инстинкт Пути Ивы отразить удар спасает меня от раздробления челюсти и перелома шеи. Тем не менее я падаю на землю.

― Подопечный? – рычит он.

Аталантия даже не смотрит на отражение насилия в окне иллюминатора. Я поднимаю руку в сторону Аякса. Каким бы милым он ни был в детстве, его настроение могло измениться в одно мгновение. Теперь это гораздо заметнее.

― Аякс...

― Эта сволочь Беллона убил мою мать, – рычит он, наступая мне на пах. ― Она была тебе больше матерью, чем твоя собственная, безмозглый пес.

― Да, была, – хриплю я.

― И всё же ты десять лет ходил за Беллона по пятам? Десять гребаных лет.

― У меня было мало... альтернатив.

― Ты мог бы вернуться к нам. Ко мне. Брат.

― Мне жаль, Аякс. Я... должен был. Но... – Он надавливает сильнее, вызывая приступ тошноты у меня в животе и боль в пояснице. ― Я боялся.

Он в ужасе от этого признания и почти полностью убирает с меня ботинок.

― Чего? Нас?

― Не тебя, Аякс. Никогда. Суда. Золотых, пожирающих Золотых. – Я пытаюсь встать, но он толкает меня обратно, на этот раз более мягко. ― Думаешь, мне понравилось смотреть, как Айю режут на кусочки? Ты думаешь, это ничего не значило – видеть, как Октавию разрубили от паха до грудины? Ты думаешь, я не замечал, как мы восстали против самих себя? Шакал, Фичнер, Кассий, Марсианская вражда – всё это симптомы одной и той же болезни. Я не хотел быть частью этого.

Это он понимает.

В детстве мы потешались над всеми придворными змеями-интриганами. Только Аталантия всегда старалась выглядеть хорошо, и делала это ради смеха. Мойра была чиста в своем стремлении к правде. Айя была чиста в своем долге перед бабушкой. Лорн был чист в его чести. Даже Дэрроу был чист в своей необъяснимой тогда жажде победы.

Этими людьми мы восхищались. Не змеями.

― Тогда зачем вернулся сейчас? – спрашивает Аталантия. Она чувствует, но не может распознать наше с Аяксом личное взаимопонимание. Ревнует ли она к этому? Или подозревает? В любом случае, она отворачивается от иллюминатора.

― Потому что я верю, что всё может быть иначе, – отвечаю я. ― Восстание показало свою неспособность к правлению. Хотя во времена Октавии и были несправедливости, но тогда не было двухсот миллионов погибших.

― Двести пятьдесят, – говорит Аталантия. ― Мы скрыли голод на Венере.

Меня поражает, что о смерти стольких людей никто не знал.

― Возможно, это было не идеально, но не настолько, – говорю я. ― Я верю, что если мы подавим Восстание, у нас появится шанс исправить то, что было нарушено не только ими. Но и нами.

― Боги, – бормочет Аякс. ― Он ни черта не изменился.

― Я же тебе говорила, – отвечает Аталантия.

Аякс поднимает меня за куртку.

― Я полагаю, он всё еще хочет быть Марком Аврелием. – Он наклоняется ближе, и в его голосе слышится доверие. ― Дело в том, что моя мать говорила от имени Кассия. Ты помнишь. Когда Октавия усомнилась в его верности, моя мать умоляла ее дать ему шанс. Держу пари, она увидела Лорна в его сердце. И он в знак благодарности скормил ее волкам. Я знаю, ты не придаешь этому значения, потому что думаешь, что твои эмоции – это вторичные программы или что-то в этом роде. Но посмотри, кто я такой. Во что я превратился. – Он указывает на следы убийств. На свою помятую броню. На серое лезвие двойной толщины на бедре. ― Ты думаешь, я стал таким ради удовольствия?

― Мы понимаем, что внутри тебя идет война, Лисандр. Мы всегда понимали, – говорит Аталантия. ― Но это не меняет того факта, что это не то возвращение, которое ты должен был получить. Ни для себя, ни для нас, ни для них. Ты растратил себя впустую. Ты мог бы вернуться богом. Подумай, как я могла бы это использовать. Подумай, какую пользу могла бы извлечь твоя благородная мечта.

Она вздыхает и поднимает руку, как оперная певица.

― Конечно, легионы будут рады твоему возвращению. При правильном использовании возвращение Наследника Силениуса всё еще может вдохновить миры. Я слышу песни даже сейчас.

― Но тебе еще многое предстоит доказать. Люди будут задаваться – не я, а другие, – не прислуживаешь ли ты Окраине. – Она разводит руками. ― Может быть, он дрессированная обезьяна Предателя? Может быть, даже марионетка Короля рабов? Они зададутся вопросом: действительно ли Лисандр – Железный Золотой?

Аякс обижается от моего имени.

― Может, он и вопиюще претенциозный выскочка, но он не марионетка Короля…

Она обрывает его взглядом.

― Пока ответы не станут неопровержимыми, боюсь, я не могу позволить, чтобы о твоем возвращении стало известно, Лисандр. – Она делает вид, что это для моего же блага, и ей это почти удается. Я внутренне замираю, узнав стилет Силениуса, когда вижу его. Мой путь очень быстро сузится, и я наверняка порежу себе ноги.

Есть только один путь вперед.

Я вернулся не для того, чтобы быть ее соперником, и пока у меня нет шрама, я никогда им не стану. Но если я выполню ее просьбу, то, следуя традициям, которыми руководствовался мой народ со времен Силениуса, я заработаю шрам и свое наследство, ценой огромных усилий с ее стороны.

Другие Золотые семьи примут чью-либо сторону, если увидят, что между нами есть хоть малейшая трещинка. Она это знает. Это знак доверия. Ей не помешала бы моя поддержка.

Или это ловушка.

Я не могу в это поверить. Я не поверю. Аталантия была рядом в тот день, когда я родился. Она первая посадила меня на лошадь. То, что она предлагает, – это возможность возглавить союз и вернуть мантию справедливости у Восстания, но для этого я должен совершить решительный шаг.

Я снова опускаюсь на колено.

Я был дураком, объявив себя Железным Золотым перед Дидоной. И сейчас я тоже чувствую себя дураком.

― Диктатор, я прошу у тебя разрешения, чтобы Дом Луны участвовал в Железном дожде.

― О, он собирается сорвать куш! – мурлычет Аякс.

Улыбка Аталантии сияет.

― Разрешаю, сын Луны. – Она поднимает меня на ноги и нежно целует в губы. Лед, виноватое возбуждение и недоумение пробегают по моим венам, когда она задерживается там, приоткрыв рот, обхватывая мои губы дольше, чем это уместно даже по венерианским стандартам.

Когда она отстраняется, то смотрит на меня с гордостью.

― Мой маленький Лисандр. Сегодня ты заслужишь свой шрам. У меня нет сомнений.

Аякс притих.

― С кем он падет?

Всё еще немного сбитый с толку, я киваю ему.

― С тобой, брат. Если ты будешь со мной.

Он на мгновение задумывается, внезапно погружаясь в себя, а затем кивает.

― Самое время. С хорошим шрамом, возможно, ты будешь меньше похож на Розовую шлюху.

С меланхоличной улыбкой Аталантия берет нас за руки и подводит к семейной фреске. Это странно волнующе – стоять перед тем, кого мы считали своей семьей. Я помню тот день, когда мы все позировали для Глирастеса. У Аталантии было шесть розовых, которые обмахивали ее павлиньими перьями. Мой отец безжалостно дразнил ее и, по-видимому, пукнул в ее сторону. Атлас даже выдавил улыбку. Я вижу его там, бледного мужчину, прислонившегося к дальнему концу кадра рядом с Айей и пухленьким малышом Аяксом. Он улыбается моему отцу, вероятно, из-за того, что тот пукнул. Я не вижу свою мать. Ее лицо скрыто за завесой серой краски.

― Октавия, Айя, Мойра, Анастасия, Брут, мой отец... все ушли, – шепчет Аталантия. Она сжимает наши руки так, словно никогда не хотела их отпускать. ― Остались только мы и Атлас. Но там, где было трое, теперь четверо. Пусть рабы трепещут. – Она замолкает. Затем вырывает свои руки из наших, как будто это мы сплотили всех нас. ― Хорошо! Ну что ж, ребята, отправляйтесь на войну. Встретимся в Тихе. – Она улыбается Аяксу. ― Или где-нибудь... потеплее.

[1] Ориг. lupine variety

[2] В латинском языке Imperium означает приказание, повеление, предписание, распоряжение, власть, владычество, полнота власти, полномочия, должность.