Улисс

65. Лирия. Улисс

― Что скажешь? – спрашивает меня Вольга. С моря на нас сыплется снег. Мы приседаем за неровной осыпью скал и смотрим через подзорные окуляры на маленький рыбацкий городок. Несколько сотен домов разбросаны по побережью, как изюм в крошащемся тесте. Обветренные здания сложены из местного камня и увенчаны металлическими крышами, покрытые зимним илом. Из щелей в ставнях льется теплый свет. Я сканирую небо в поисках патрулей «Вокса», которые искали нас в течение последних недель. Море клокочет, раскачивая несколько маленьких лодок, оставшихся в гавани. На ветру не видно ничего, кроме ястребов и чаек. Я представляю, как они, подобно жителям деревни, спешат домой, прежде чем налетит шквал.

Как бы я хотела, чтобы мы оказались в одном из этих маленьких домиков, сидели у огня с большими одеялами и носками. Не те тонкие полимерные носки, которые выдавали в лагерях. А шерстяные, которые нам выдали в доме Телеманусов, такие толстые, что в них можно согнуть пальцы ног.

― Посмотрите-ка, Алая была права, – говорит Виктра. Она тычет пальцем в три длинных металлических столба, поднимающихся от серого здания, сгорбившегося на мысе к северу от города. Похоже, это какой-то старый военный объект. Перед ним припарковано несколько старых флаеров, и, судя по налипшему снегу, они выглядят так, будто их не двигали уже несколько дней. ― Здесь есть радиовышка.

Я чувствовала ее вибрации через паразита. Их интенсивность возрастала по мере того, как мы приближались к возвышенности. Если не считать этих вибраций, паразит молчал с тех пор, как я увидела Гармони. Но судя по тому, что Виктра даже выслушала меня, я знаю, что она знает, что у меня в черепе.

― От всего этого трепета у меня мурашки по коже, – говорит она. ― Как бы мне ни хотелось родить в ледяной долине, как свиноматка, это будет унылое неудобство, если волки съедят мою девочку еще до того, как она начнет ходить. Если мы используем антенную систему для усиления сигнала, то к завтрашнему утру будем в моих крепостях в Ипполите или Аттике.

Словно дразня ее, вдалеке завыли горные волки. Или это просто ветер? Она выглядит скорее раздраженной, чем испуганной. Если честно, я бы пожалела волков, которые попытались бы полакомиться этой женщиной. Она выносливее самой природы. На девятом месяце беременности она идет в таком темпе, что я едва поспеваю.

― Я тебя не спрашивала, – устало произносит Вольга.

― Конечно, зачем спрашивать нобиля со шрамом, возглавлявшую два Железных дождя, когда есть совершенно невежественная девчонка из шахт, к которой можно обратиться за стратегическим советом?

― Потому что ты безрассудна! – взводится Вольга. ― Ты ведешь себя так, будто повсюду таскаешь за собой армию. Ты бы и двух дней не продержалась в качестве фрилансера. А теперь помолчи! Лирия нашла это место, так что мнение Лирии сейчас важнее твоего.

Виктра с досадой откидывается на камни, потревожив снег в кустах ежевики над ней. Даже после двух недель, проведенных под дождем и снегом и ночуя под кронами деревьев, она умудряется выглядеть шикарно. Ее нефритовые серьги, которые она отказывается снимать, сверкают на фоне снега. А я тем временем думаю, что у меня каким-то образом завелись блохи.

По ее подсчетам, Виктра должна была родить несколько недель назад, хотя сколько именно, она не говорит. Я бы сама вытащила его из нее, если бы была уверена, что ее интимные места не откусят мне руку по локоть.

― Я почти жалею, что ты не позволила «Алой руке» найти меня. Это было бы предпочтительнее, чем наблюдать, как вы двое бездельничаете, как пьяные лицедеи, пока я умираю от голода.

― Ты съела все пайки, – огрызаюсь я, раздраженно почесывая голову.

― Я ем за двоих. А ты – едва ли за одного.

― И именно ты нужна «Алой руке», – отвечаю я. ― Сколько их шахт принадлежит тебе?

― Видимо, недостаточно.

― Мы все голодны и расстроены... – пытается Вольга. Черная сфера Фиг приютилась под одной из ее больших рук. Хотя она потеряла пачку денег при переправе через реку, она не выпускает сферу из виду с тех пор, как украла ее из-под обломков.

― Надо было дать мне попытаться убить того оленя, – усмехается Виктра, глядя на Вольгу. ― Даже таская в животе этот проклятый астероид, я могла бы выследить его лучше, чем ты. Не умеешь охотиться. Не умеешь разводить огонь. Не умеешь ориентироваться по звездам. Клянусь, ты самая худшая Черная, на которую я когда-либо имела несчастье смотреть. Ты что, никогда раньше не выходила наружу?

― Ты сказала, что нам нельзя разводить костер, – говорю я. ― Из–за следопытов.

― Неважно. Важно твое полное невежество.

Вольга подумывает сделать замечание, но каким-то образом ее терпение берет верх.

― Я спущусь и поговорю с ними, – заявляет она. Мы с Виктрой смеемся, а потом смотрим друг на друга. Вольга выглядит оскорбленной. ― Я свяжусь с Эфраимом. Он придет за мной.

― Ты можешь произвести не самое лучшее впечатление, – мягко говорю я.

Виктра фыркает:

― Она имела в виду, что ты похожа на убитого током каменного монстра.

Вольга касается своей огромной копны волос.

― Это из-за влажности...

― И я ни за что не позволю тебе позвать Эфраима мать его Хорна. Я пойду и призову свои легионы в Аттике и Ипполите, – говорит Виктра.

― Они узнают тебя! Ты же одна из самых известных людей в мире.

― А что, если там «Алая рука»? – спрашиваю я.

― Мы наблюдаем уже три часа.

― Ну, они же не размахивают флагами, верно?

― Мы оторвались от этих следопытов несколько дней назад. У них пропал аппетит после того, как я посетила их лагерь. – Она так и сделала, убив четверых с модифицированными носами, а затем с гоготом побежала обратно к нам. ― Насколько им известно, мы в сорока километрах к западу отсюда. Я не вижу ни материальных средств, ни транспортов. Если они здесь, мы их убьем. – Она ласкает рукоять лезвия под плащом, словно это чертов ребенок. ― Нам не нужно собирать городской совет. Нам просто нужен этот передатчик. Ты слишком осторожна.

Тот факт, что она позволяет нам высказаться, показывает, насколько далеко продвинулась ее беременность. Это произойдет в любой момент.

Я смотрю вниз на ее живот.

― Ты уверена, что готова к таким вещам...

― Я беременна, а не инвалид.

― Тебе просто не нравится, когда люди хорошо к тебе относятся, да?

― Волдырь. Вот кто ты. Алая, опухшая и раздражающая. Пойду отолью, а потом спущусь вниз и вызову своих людей с помощью передатчика. Судя по виду этой армии, я не могу связаться с главными силами в Ипполите. Но у меня целый легион в крепости в Аттике. Пятьдесят тысяч моих домашних войск. Если бы они выполняли свою работу, они бы уже прочесывали эту местность. Но я разгоню этих ленивых поросят, и завтра утром мы будем принимать ванны, леди. Потом будем ужинать, пока вы обе не станете жирными, как куры. А потом вернетесь к похитителю. А я заберу своих любимых. И подготовлюсь к войне.

Я смотрю ей вслед, когда она, спотыкаясь, бредет прочь по камням.

― Ванна звучит неплохо, – говорю я.

― Эфраим пришел бы за мной, – повторяет Вольга. Я помню лицо Эфраима, когда он узнал, что Вольга у правительницы. Но стал бы он добиваться ее дважды? Я теряюсь в догадках и свирепо смотрю на Виктру.

― Ты делаешь доброе дело, – говорит Вольга. ― Только подумай о том, что у тебя будет ванна и настоящая еда.

― О, отстань. Как ты умудрилась не задушить ее до смерти?

Она задумчиво сдвигает брови.

― Две ночи назад я думала об этом после того, как она назвала меня престарелым моржом. Но не думаю, что это сработает. Она сама лично сражалась бок о бок с Сефи. И с Дэрроу. Нет, она мне не по зубам, даже сейчас. Если только я не смогу подстрелить ее издалека.

― Это была шутка.

― О. – Ее взгляд метнулся влево. ― Как и моя.

― Верно. – Я оглядываюсь на деревню. Там мало движения. Вероятно, все сидят внутри и ужинают, раз такая погода. ― Мне это не нравится.

Позади нас раздается звук сдвигаемых камней. Мы оборачиваемся и видим, как Виктра, спотыкаясь, возвращается назад, на ее лице написано раздражение.

― Из всех этих ужасных неудобств... – Она смотрит на погоду. Со снегом, собирающимся на ее щеках, и волосами, убранными назад, она заставляет меня вспомнить статую, которую я видела в Гиперионе. Леди Победа, жена Силениуса Светоносного. ― Простите, дамы, – говорит она с язвительной усмешкой. Она поднимает блестящие от влаги пальцы. ― Маленькое чудовище приближается. Похоже, она в ударе.

― Это решает дело, – говорю я, понимая, что мы не можем рисковать, заходя в старую инсталляцию. Но нам нужно укрытие. Мне, возможно, даже больше, чем новорожденному Виктры. Он, вероятно, появится на свет с клыками и в шелковом плаще.

Я спешу вниз по осыпи. На краю деревни сгорбленный старик Алый счищает лед с крыши своего каменного дома. Больше никого нет, а его дом выглядит достаточно большим и удаленным от остальных, чтобы не привлекать лишних глаз.

― Привет, – зову я. Он не слышит меня из-за воя ветра. ― Привет! – Он поворачивается и смотрит на меня сквозь снежную маску. Затем он видит пистолет в моей руке. ― Мне нужна твоя помощь, брат.

― Ты спрашиваешь или утверждаешь, девочка?

― Наверное, утверждаю.

Он неловко слезает с крыши.

― Ты выходила с этим?

― Кто в доме? – спрашиваю я.

― Не твое дело. – Он смотрит на холмы.

― Скорчер говорит, что мое.

― Мои дети, – говорит он. Он кивает на небо. ― Видел перестрелку. Кто еще у вас там есть?

Я машу Вольге и Виктре, спускающимся с холма. Они сползают вперед во мраке, держась за кустами, чтобы не попадаться на глаза остальным жителям города. Вольга не слишком вежлива. Она поднимает мужчину за воротник и врывается в дом, держа в одной руке винтовку, как пистолет, а в другой – болтающегося мужчину. Мы с Виктрой следуем за ней.

Девочка лет двенадцати и мальчик лет шестнадцати смотрят на нас, когда мы входим в дом, мокрые и вооруженные. Мальчик резко встает из-за стола и хватает тяжелую кружку, едва не расплескав суп. Девочка смотрит на нас из кухни, дрожа. Ее руки теребят уголки испачканного жиром фартука.

― Альред, Брея, всё в порядке! – говорит мужчина. ― Всё хорошо. Это... новые друзья.

Мальчик крепко держит свою кружку, глядя между отцом и огромными женщинами, которые держат его отца на мушке. Я захлопываю дверь и начинаю задергивать шторы.

― Вольга, поставь его на место, – говорит Виктра.

― Мы его не знаем.

― Ты в его доме. Будь вежлива. Они просто Алые, без обид.

Вольга с опаской опускает Алого на землю. Он нервно улыбается.

― Сильная девушка.

― Как мило, – великодушно говорит Виктра о маленьком доме. Ей приходится наклоняться, чтобы не удариться головой о деревянные поперечные балки. ― Прошу прощения за вторжение. Мне нужна горячая вода, чистая ткань, мыло, перо, бумага и самое крепкое спиртное, которое вы можете предоставить. Не бойтесь, это не будет враждебным взаимодействием, если только ваши манеры не станут такими же ужасными, как те, до которых мы дошли. К завтрашнему утру вы станете богаче на миллион кредитов, а мы уедем. – Вольга уже обыскивает дом в поисках оружия и средств связи. ― Сними это нелепое домино. Свою маску, мужик. И как твое имя?

Вольга находит в шкафу две старые винтовки и пистолет. Она разбирает их тремя легкими движениями и раскладывает по карманам мелкие детали.

― Кормак О’Вадрос. – Мужчина снимает маску, покрытую снежной коркой. Несмотря на седые волосы, он не так уж стар, как мне показалось. Но он сутулится, а его правая нога выглядит неуклюжей. Возможно, искусственная. Его бородатое лицо избороздили глубокие морщины. Он смотрит на Виктру, на ее выпуклую талию и кивает. ― Конечно. Альред, кипяти воду. Брея, будь хорошей девочкой и принеси постельное белье из своей комнаты. – Вольга следует за девушкой в другую комнату, как будто собирается достать ракетницы. Кормак с блеском в глазах указывает на мой пистолет. ― Большой пистолет для маленькой девчонки. Думаешь, он тебе нужен?

― Зависит от тебя.

― Я не это имел в виду. – Он кивает на Вольгу и Виктру. ― У тебя есть они. Зачем тебе это?

Я всё равно оставляю себе пистолет.

― Спальня?

― Думал, ты никогда не спросишь. – Он ведет меня через маленькую общую комнату в одну из двух спален дома, пока Вольга, закончив поиски, пытается помочь Виктре выпутаться из мокрой одежды. Виктра отбивает ее руки.

― Просто следи за нашими хозяевами. – Она следует за нами в спальню и начинает раздеваться. Кормак наблюдает за этим без всякого выражения. Входит Вольга, берет его одной рукой и выталкивает за дверь, обратно в общую комнату.

― Ты ждешь гостей? – спрашивает она.

― В такой шквал? – отвечает он, смеясь, но его глаза с тревогой бросаются на детей. ― Нет. Никаких гостей.

― Хорошо, тогда нам будет уютно.

Звуки их голосов затихают, когда я закрываю дверь на щеколду. Спальня маленькая и простая. Узкая кровать с тяжелыми одеялами стоит в углу рядом со змеевиковым обогревателем. На стене висит пара старых шахтерских ботинок, как у моего отца, и ржавый тесак. На одном из прикроватных табуретов стоит маленькая вязальная машинка и маленький стаканчик, наполненный остролистом и красными зимними ягодами. Должно быть, его жена оставила его здесь.

― Где твоя жена? – спрашиваю я Кормака, открывая дверь наполовину.

― Она ушла в море до конца недели вместе с остальными моими родственниками. Сам я на лодках не очень. Я занимаюсь хозяйством.

Вольга начинает расспросы, когда я снова закрываю дверь.

Виктра бросает свою одежду в угол. Я поражена видом ее тела. Спина у нее мускулистая и широкая. Она вся в шрамах, включая два пулевых отверстия вдоль позвоночника. Еще больше шрамов покрывают ее руки, ягодицы, мощные бедра. Старых ран больше, чем у целого бурового взвода. Уважение.

― Схватки начались? – спрашиваю я, протягивая ей перо и бумагу, которые нашла на стойке.

― Ты шутишь? – Она ухмыляется. ― У меня несколько дней назад отошла слизистая пробка. Схватки были последние тридцать километров.

― Ты ничего не сказала.

― Вы двое волнуетесь, как куры. Я думала, что смогу продержаться, пока мы не доберемся до передатчика, но вы обе правы. Большое здание. Там может быть что угодно. – Она начинает писать на бумаге, насвистывая при этом. ― Ты когда-нибудь была беременна? – спрашивает она.

― Мне всего девятнадцать.

― Ну, ты же Алая, в любом случае...

― Это как получить пощечину от Телемануса. У меня здесь настоящий разрушитель миров. – Голая, она прислоняется к стене, ничуть не заботясь о скромности. Я снимаю верхнее одеяло и застилаю кровать. Она смотрит на меня с забавным презрением. ― Что, во имя всего святого, ты делаешь?

― Застилаю тебе постель.

Она возвращается к письму.

― Зачем?

― Подумала, что ты захочешь прилечь?

― Я дочь Юлиев, – говорит она, не поднимая глаз от бумаги. ― Не какая-нибудь шахтерская девка, которая рожает лежа на спине. Я рожаю стоя. Всё, что мне нужно от тебя, – это тишина и отсутствие посторонних, а также вода и спирт, чтобы вымыть руки. Будь вежлива с нашими хозяевами, пожалуйста.

Раздраженная, я захлопываю за собой дверь.

В общей комнате на термальной плите начинает закипать вода. Альред, мальчик, смотрит на меня, когда я прошу его отнести воду в спальню. Он долговяз и вспыльчив. Напоминает мне моего родного брата Дагана. Его сестра приносит белье из своей комнаты. Маленькая, с эльфийским лицом, она одета в женскую юбку и толстую шаль. Она нервно шаркает, когда я улыбаюсь ей.

― Как тебя зовут? – спрашиваю я. ― Брея?

Она кивает.

― Простите, если мы вас напугали. Обещаю, мы хорошие люди. Просто немного заблудились, вот и всё. Где твоя мама?

Она смотрит на землю.

― Она немая, – говорит отец, откинувшись на спинку стула и потягивая эль из своей кружки. ― Брея, иди сюда, милая. – Девушка подходит и встает рядом с ним. Он целует ее в затылок и гримасничает. ― Уже много лет. С тех пор как ее мама... – Он обнимает ее. Не похоже, чтобы ей был от этого комфортно.

Альред доставляет воду и выпивку, раздаются крики. Он возвращается после тирады Юлии, раскрасневшийся, с запиской от Виктры. В ней всего пятьдесят строк цифр.

― Что это? – спрашиваю я.

― Криптограмма, – кричит она. ― Лучшее, что я смогла придумать за короткое время. Передай ее Вольге. Она может использовать главный канал связи массива, чтобы отправить ее. Но не во время родов. Мне нужен телохранитель.

― Я могу взять его, – говорю я, заглядывая за дверь.

― Ты знаешь, как принудительно подключиться к голосети и отправить личное закодированное сообщение? – Я молчу. ― Нет, так что перестань самоутверждаться и позволь фрилансеру зарабатывать себе на жизнь.

Бормоча проклятия, я пересекаю комнату, чтобы передать Вольге инструкции и криптограмму.

― А, криптограмма, – говорит она, не сводя глаз с Алых. Вид Кормака мне тоже не очень нравится. ― О, пятьдесят строк. Она сделала это в уме?

― Очевидно.

― Ого.

― Да, она знает.

Вольга убирает его, а я подхожу к столу, чтобы покрутить пальцами.

― Говорите, вас зовут Кормак? – спрашивает Вольга мужчину у двери. Она прислонилась к ней, как часовой на посту.

― Верно, милая. Ты хорошо говоришь на общем.

― А почему бы и нет? – спрашивает она.

― Я ничего такого не имел в виду. Извини. – Он морщится и отпивает из своей кружки.

Он гораздо моложе, чем мне показалось при ближайшем рассмотрении. Совсем не старик. Может, лет тридцать. Почему у него такие белые волосы? У него тяжелые руки, покрытые шрамами. Глаза кроваво-алые, на пассивном, добром лице с естественным хмурым выражением. Я в волнении постукиваю ногой. Он мне ни капельки не нравится.

― Я – Вольга, это Лирия, – нейтрально произносит Вольга. ― Мы не причиним вам вреда. Обещаю. Нам нужно только место для ночлега. Она рожает.

― Я думал, что Золотые вылупляются из больших металлических яиц.

― Это не так.

Он улыбается.

― Шутка. Могли бы попросить по-хорошему. Я бы вас приютил. Было бы преступлением выставлять женщину в таком виде. – Он бросает взгляд на шторы на окнах.

― Ну, видите ли... – начинает Вольга.

Я прерываю ее:

― Откуда ты, Кормак?

Он вздыхает:

― Можно моим детям отправиться в свои комнаты? Им не нужно находиться рядом с такими женщинами, как вы. – Он кивает на наше оружие. Вольга выглядит пристыженной.

― Только маленькой, – говорит она. ― Мальчик останется там, где мы сможем его видеть.

Сын Кормака подтаскивает стул к огню и сидит, скрестив руки, глядя на него. Брея смотрит на нас, на отца.

― Иди, – говорит он ей с легкой улыбкой. ― Брея. Иди. – Она смотрит на землю и ускользает в комнату, едва слышно закрыв за собой дверь.

Кормак вздыхает:

― Девочка со странностями, но милая. Ценю твою доброту. – Его стул скрипит, когда он откидывается на спинку. ― Вас искали какие-то люди. Но, полагаю, вы это знаете. Плохой сорт.

― «Алая рука»? – спрашиваю я.

― Точно, – произносит он с торжественным лицом. ― Говорят, искали Золотую. Виктру ау Юлию. Про вас двоих ничего не сказали. – Вольга встречает мой взгляд. ― Это она, да? Юлия? Они показали нам голограмму. Если они узнают, что вы были здесь...

― Не узнают, – говорит Вольга. ― Мы не будем подвергать опасности твою семью.

― Мы уже подвергли, – говорю я. Мы с Кормаком знаем правила.

― Что сделано, то сделано, – говорит Кормак. ― «Алая рука» не слишком беспокоит нас, поскольку мы – клан Жнеца, но с тех пор, как Всеплемя дали им по зубам, они всё чаще приходят на побережье. За это они высекут всю деревню. Кто-нибудь еще видел, как вы вошли?

Я качаю головой, внимательно наблюдая за ним.

― Нам просто нужно использовать твой передатчик. Связаться с людьми Юлии, и нас как будто никогда здесь не было. Ты можешь нам в этом помочь?

― Да, – говорит он. ― У меня есть код от здания. Хочешь пойти сейчас?

Увидев то, чего не вижу я, Вольга позволяет своему пальцу снять винтовку с предохранителя. Ее голос становится глубоким и хриплым.

― Твой легион?

Он усмехается.

― Четвертый. Бывший.

― Почему бывший? Война всё еще идет.

Он поднимает правую ногу и кладет ее на стол, задирая штанину, чтобы показать неуклюжий протез.

― Я получил ее во время Крысиной войны. Теперь я просто рыбак. Кстати, у нас есть немного тушенки и хлеба, если вы голодны.

Мой желудок урчит, но брать еду у незнакомого человека кажется неразумным. Тем более, когда поблизости рыщет «Алая рука».

― Думаешь, я отравил свое рагу, прежде чем вы пришли сюда? – спрашивает он. ― Вот это я понимаю предвидение. Ну же. Я буду сидеть здесь, руки на виду. Даже если бы я был самой Фурией, то вряд ли стал что-нибудь предпринимать, когда под моей крышей с детьми Черная и нобиль.

***

Согревшись и наевшись супа и свежего хлеба, я смотрю, как Кормак флиртует с Вольгой. Он поманил ее за палец историями о Крысиной войне. Он кажется милым, но таким же был и Эфраим. Вольга периодически заглядывает к Виктре, как тревожная служанка, и вышагивает так, словно это ее ребенок, которого вот-вот должны родить. Она садится за стол со мной и Кормаком только тогда, когда Виктра кричит ей что-то, состоящее из большого количества слогов.

Вторая стадия родов у Виктры длится недолго. Когда я приношу ей стакан воды, на улице начинается буря. Она выпивает его одним глотком. Ливень стучит когтями в окно.

― Как поживают наши хозяева?

― Думаю, девочка спит. Мальчик просто волнуется, а Кормак сейчас рассказывает истории Вольге.

― Ты ему доверяешь? – спрашивает Виктра.

― Нет. Я его не знаю. Я предлагаю связать его.

― Это моя планета, – говорит она. ― Я не боюсь мужика и двух детей.

― Но на тебе висит кровная война. Ты не хуже меня знаешь, что это значит. – На этот раз она не отмахивается от меня.

― Если бы только в мире еще сохранились хорошие манеры. – Она с тоской вздыхает. ― На этом всё, спасибо.

Я не ухожу.

― Знаешь, я не идиотка, – говорю я. ― Я видела, как рожают детей больше, чем ты. И сама приняла полдюжины родов.

Она скрещивает руки и прислоняется к стене. Всё еще голая. Ее кожа отливает рубиновым от раскаленных спиралей обогревателя.

― Дай угадаю, это племенная традиция.

― Точно. – Я скрещиваю руки. ― Моя мама научила меня, а ее мама научила ее.

― Моя мама научила меня, как блокировать планету, не имея ничего, кроме астероидов и гравитационных тягачей, – отвечает она.

― И насколько это полезно сейчас?

― Я рожаю. Пожалуйста, избавь меня от пересказа устаревших, но ценных приемов вашей культуры. Закрой за собой дверь. Вольга – как раненый щенок.

Я расправляю плечи рядом с ней.

― Всё, что я хочу сказать, это то, что роды запаздывают как минимум на несколько... или больше недель... так? Ты сама это сказала. Возможно, тебе нужна помощь.

― Все мои дети как обычно опаздывают, – отвечает она. Она вздыхает, когда видит, что я не собираюсь уходить. ― Ты принимала роды того слепого? Того, что в Цитадели?

― Его зовут Лиам.

― Он был слепым при рождении или ты его так запеленала?

― Пытаешься довести меня до слез и заставить убежать? – спрашиваю я. Так и есть. Слова не пронзают так глубоко, как раньше. ― Он был недоношенным. И да. Я была там. Я своими руками перерезала пуповину.

― Пуповину? Странно. Твоя сестра не сама ее перерезала? – удивленно спрашивает она.

― Вы все так делаете?

Она хмурится.

― А почему нет?

― Я просто думала, что у вас есть врачи. Морфин. Хрустальные бокалы, из которых можно пить.

― Умоляю. Только эльфики используют морфин, и единственный человек, который был в моей комнате, когда я рожала трех моих девочек, – это мужчина, поместивший их в меня. – Она смягчается и смеется. Может, она понимает, что у нас всё-таки есть что-то общее? ― Действительно, забавно. Я видела, как этот человек вытащил нож из своего глаза и продолжал бежать. Я видела, как он лежал с окровавленным лицом и улыбался. Но он затрясся как осиновый лист, как только увидел, как я натуживаюсь. Как будто он никогда не был там раньше. Мужчины. Если бы я попросила его перерезать пуповину, он бы, наверное, упал в обморок. Это работа матери. Ты должна это знать.

― Моя сестра сама выбирала, кому перерезать пуповину, – говорю я. ― Это честь.

― Да ладно. Это может показаться незначительным, но это удручает. Это говорит о том, что она слишком слаба, чтобы сделать это самой. Важно доводить начатое до конца, Волдырь. Помни об этом, когда у тебя будет своя маленькая кроха. Что скажет твой ребенок, если ты позволишь кому-то другому сделать это? Лежать там, когда женщины протирают тебе лоб мокрыми салфетками и ухаживают за тобой, как за жертвой чумы? – Она морщит нос и выпячивает челюсть. ― Тигрицам не нужны няньки. И нам тоже не нужны.

― Моя сестра не была слабой.

― Может, и нет. Но она позволила другим убедить себя в этом.

― Ты же понимаешь, что мы все не такие, как ты.

― Я ужасно это понимаю.

― Ведешь себя так высокомерно. Но факт в том, что ты можешь позволить себе быть храброй. Если ты так это называешь. Готова поспорить, что врачи у тебя наготове. Целая команда, верно? Было чертовски страшно видеть, как моя сестра так кричит, не зная, умрет ли она. Ни пакетов с кровью, ни плазмы.

― У нее было кровотечение? – спрашивает Виктра.

Я киваю.

― Я не знала, что у кого-то может быть так много крови. – Виктра ничего не говорит. ― Я так сильно ее любила. Знаешь? Я боялась. У меня так тряслись руки, когда я бралась за ножницы, что я думала, что выколю себе глаз. Сестра так истекала кровью, и я думала, что они меня вышвырнут. Но все эти женщины смотрели на меня, ожидая, когда я сделаю свою часть работы. А она улыбалась, бледная как молоко. Из всех этих женщин она выбрала меня. Меня. – Я качаю головой. ― Это не значит, что ты слабая, раз просишь о помощи. Но мы сделаем по-твоему.

Я направляюсь к двери.

― У Гармони есть причины ненавидеть меня и тебя, – произносит она. Я останавливаюсь и слегка поворачиваюсь. ― Моя мать знала об утечке радиации в шахте ее клана. Посчитав, что это выгодно с налоговой точки зрения, она решила не проводить немедленный ремонт. Лекарства от радиации были розданы Гаммам в их ящиках с лаврами. Как я поняла, они должны были продать их другим кланам. Вместо этого Гаммы хранили их, в то время как другие умирали из-за племенной вражды. Я думала, что планы моей матери рухнули. Потом она сказала мне, что их жадность была в точности по плану. Я помню ее слова по сей день. «Они будут слишком заняты, ненавидя друг друга, чтобы когда-нибудь возненавидеть нас». Месяц спустя она сама приехала раздавать лекарства. Такая благодетельная.

― И ты просто позволила этому случиться? – спрашиваю я, не удивляясь жестокости этой логики.

― Я не была той, кем являюсь сейчас. Почему ты не позволила Вольге пристрелить Гармони? Она убила твою семью. Может, потому что ты думала, что я убью Вольгу раньше, чем она успеет нажать на курок?

― А ты бы убила?

― Да. Я защищаю своих превыше всего, потому что никто другой этого не сделает. И?

Я поняла истинность ее слов в своей камере.

Я обдумывала вопрос, который она задала, несколько дней, пока мы карабкались по высокогорью. Тогда я не знала, почему сказала Вольге не стрелять. Было слишком много злости и растерянности, чтобы разобраться в этом. Но это был не страх.

― Гармони выплатит свой долг передо мной, – говорю я. ― Не твой ребенок.

Она долго смотрит на меня, прежде чем заговорить.

― Месть лучше всего осуществлять терпеливой рукой. С тем, что Фиг дала тебе после своей смерти, тебе не придется долго ждать.

― Что это? – спрашиваю я.

― Я не знаю, не совсем. Но именно это сделало Фиг... другой. Я другая. Я знаю это. У меня было то, чего не было у тебя. Но я тоже видела зло. Разница лишь в том, что ты видела дно, а я видела вершину. Я не была рождена такой, какая я есть. Я себя создала. В этом проблема вашего народа. Вы высокомерны. Вы так заняты проповедями, что вам нужен клан, чтобы всё делать. Но стоит отнять клан, и вы разваливаетесь на части. Как ты в той камере. Так легко обвинять других в том, что они подвели тебя, бросили, плохо с тобой обращались. – Она кладет руки на живот, морщась от боли, когда по нему пробегает спазм. ― Кое-что зависит от силы человека. Учитывая то, что у тебя в голове, ты должна это знать. А теперь, если ты можешь существовать, не изводя меня сочувствием, я покажу тебе, что женщина может сделать сама. Но сначала, будь добра, скажи Вольге, чтобы она связала наших хозяев. – Она ехидно улыбается. ― Как сказала одна нескромная девушка: мы их не знаем.

***

Пока шторм сотрясает окна, Виктра сгорбилась, поглощенная своим трудом так, что в мире не существует ничего, кроме жизни внутри нее. Ее трицепсы напряжены, а руки сжимают мускулистые бедра. Ее ноги стоят на каменном полу поверх тонкого слоя белья, словно она собирается взлететь. Лезвие ждет у ее ног.

Она не неуязвима, как я думала. Она чувствует боль. На ее верхней губе выступили капельки пота, которые скапливаются на губе и исчезают только тогда, когда из нее вырывается тихий стон. Он сливается с шумом бури, завывающей через дымоход в общей комнате. Она запрокидывает голову, как жертва лихорадки, тяжело дышит, скребет ногами по земле. Мышцы спазмируются в пояснице и на подтянутом животе. Сильные сокращения заставляют ее присесть на корточки. Она напрягается, выдыхая низкий, первобытный стон, который длится и длится, пока жидкость не вырывается из ее ног и не превращается в медленную струйку. Из нее выглядывает клок слипшихся волос. Она заводит правую руку за спину и между ног, а левую – спереди, чтобы раздвинуть себя, продолжая тужиться. Макушка ребенка высовывается наружу, и жидкость струйкой стекает на пол.

Затем она возвращает обе руки на бедра и приседает чуть ниже для последней потуги. Голова ребенка полностью высовывается наружу. Еще один сильный толчок – и плечи проскальзывают, а из них выплескивается пурпурная масса плоти.

Она опускает руки и подхватывает младенца у основания черепа, поддерживая его, и поднимает в вертикальное положение, падая на колени сложным и инстинктивным движением. Она снимает с шеи младенца пуповину, когда тот начинает булькать, и берет его на руки. Виктра подносит рот к лицу ребенка, посасывая, чтобы очистить рот и нос, а затем сплевывает на пол. Ребенок весь в пятнах, вязкий и живой. Его глаза закрыты от тусклого света комнаты. Он плачет, пока не находит ее сосок, затем берет его в рот и, свернувшись калачиком в объятиях мокрой, испуганной матери, замирает.

Виктра покачивается там, в мире для двоих, укачивая ребенка так нежно, так интимно, с такой всеохватывающей любовью, что я не могу отвести взгляд. Они начинают пульсировать, переливаться цветом, тепло внутри них или, может быть, эмоции во мне запускают паразита так, что их тепло светится в прохладе комнаты.

― Это мальчик, Севро, – шепчет Виктра пылающими губами. ― Ты верно угадал.

И на мгновение, когда я наблюдаю за ними, когда вижу жар их тел, вибрации, из которых складываются ее слова, я верю, что герой моих братьев слышит свою жену, где бы он ни находился. Точно так же я верю, что в глубине души могу почувствовать смерть Энгуса, Дагана и Лиама, последних из моей семьи. Ни время, ни пространство не могут разорвать нити жизни между теми, кого мы любим. Это не паразит говорит мне об этом. Это говорит мне мое сердце. В комнате я чувствую отца и мать, сестру и братьев. Радость, которую мы испытывали, не стала меньше от того, что закончилась ужасом. Она не исчезла, как я думала. Она здесь. В эти мгновения, которые больше, чем сам мир. Они были живы. Они жили. Их любили.

― Подойди поздороваться, – говорит Виктра.

Я в испуге возвращаюсь в комнату.

― Я?

― Я думала, ты не идиотка.

Она прислоняет ребенка ко мне, пока он сопит у ее груди. Я беру его маленькую ручку и улыбаюсь, глядя, как его пальчики переплетаются с моими. Он немного крупнее моих братьев, но глаза, которые отличают его от них, закрыты. Крылатые знаки на его руках – костяные, еще не покрытые золотом. Он еще ребенок.

― Здравствуй, маленький гемантус, – говорю я, как когда-то говорила детям своей сестры, когда они делали первые вдохи. ― Добро пожаловать в миры.

Я оставляю Виктру одну. Дверь наталкивается на Вольгу, которая ждет снаружи с пустым выражением лица. Я закрываю за собой дверь и киваю. Она улыбается, такая же смущенная, как и я, тем, что празднует рождение ребенка Юлии.

Через щель в двери я слышу, как Виктра шепчет благословение своему ребенку:

― Сын мой... – Ее голос надрывается. ― Сын мой, ты из рода Юлиев. Твои предки смотрели в ночное небо, когда во тьме не было ничего, кроме капель света. Дороги, которые они построили, соединили этот свет воедино. Ты также принадлежишь к роду Барка, хранителям человеческой расы. Тебя будут ненавидеть, и ты будешь ненавидеть. Ты будешь любить и будешь любим. Ты будешь падать и подниматься. Ты никогда не познаешь покоя, но ты познаешь радость. Ты даже сможешь плавать по темным морям на кораблях и лежать рядом с нимфами в чужих лесах. Ты – сын своего отца. Навеки мой мальчик. Навеки наш Улисс.