53. Виргиния. Пандемониум
После того как моя мать сбросилась со скалы в нашем марсианском поместье, отец пришел ко мне. Это была одна из немногих встреч с ним, на которых мне не пришлось стоять с потными ладонями перед его столом рядом с пятном крови на ковре. Он нашел меня в конюшне, сидящей в опилках. В те дни он был для меня великаном. Он погладил морду моей любимой лошади и сказал:
― Жалость к себе – роскошь плебея. Всё, что происходит, либо терпимо, либо невыносимо. Если это терпимо, терпи. Если невыносимо, следуй за матерью.
В кои-то веки я благодарна за урок.
― Кавакс ау Телеманус.
Тысяча грез танцует в воздухе. Воспоминания, извлеченные из активности нейронов моего мозга с помощью Кресла Пандемониума. Свободные ассоциации для «Вокса», которые он собирает и использует, чтобы выследить остатки моей семьи. Зеленые по другую сторону затемненного стекла ловят эти образы в сеть и переходят к следующему, каталогизируя и просеивая.
Укрытие.
Секретная база.
Приказы флота.
Активные Упыри: Местонахождение. Приказы. Координаты встречи. Маршруты спасения.
Севро ау Барка.
«Черный собор». Что такое «Черный собор»?
Протоколы Судного дня.
Коды запуска ядерного оружия в Скайхолле.
Соответствующие лица и слова проносятся в воздухе передо мной. Это линейная атака, призванная обойти защитные механизмы моего мозга. Слова – это попытка стимулировать визуальную область словообразования; лица – стимулировать веретенообразную область лица. Это вызывает активность нейронов в префронтальной коре и височных долях, которую Кресло Пандемониума Октавии затем преобразует в визуальные и слуховые повторы.
Я не легкая жертва.
В рамках кондиционирования, разработанного психотехниками Даксо, каждую ночь я переваривала ложные воспоминания, которые обозначала, наполняя сцены личными тотемами – картинами испанского Возрождения, птицами нестандартного цвета, определенными песнями или низкочастотными гудениями, запахом неуместных духов, – чтобы я могла отличить ложное от реального. Информация, которую они собирают, – это суп из ложных срабатываний, неверных данных, паролей, запускающих механизмы самоуничтожения и блокировки, и общей бессвязности, на сортировку которой у тысячи психотехников ушло бы десять лет. К счастью, на свете не существует и тысячи психотехников. А те, что используют мои враги, не могут справиться со мной.
Иногда они пытаются использовать мои собственные технологии против меня: вживляют маленькие серебряные психошипы в мой лоб, пытаясь пробить себе путь силой. Это гораздо больнее.
Время расширяется, искривляется, замедляется, останавливается, исчезает.
Может, я и в лапах Публия, но это сделала Лилат.
Лилат пришла за моим ребенком.
Лилат убила Даксо.
Лилат играла со мной.
Льва Марса сбили над Гиперионом десять лет назад, чтобы помешать ей исполнить последнее желание моего брата: сжечь Луну. Но каким-то образом она выжила. Я не понимаю. Лилат не настолько умна, чтобы сделать всё это. Она убийца, а не архитектор. Это спланировала Аталантия? Атлас?
Когда я не в кресле, психошип лишает меня чувств. Я не могу сказать, где я заключена. Если я вообще покидаю кресло.
Я плаваю в небытии. Ни зрения. Ни запаха. Ни вкуса. Ни слуха. Я – лишь сознание в пустоте. Это мой страх перед тем, что на самом деле ждет нас в загробной жизни.
В этой пустоте я плыву наедине со своими личными страхами. Что сделает мой муж, когда узнает о моей судьбе. Какие коварные замыслы у моих врагов в отношении моего ребенка. Какое зло постигло Севро и нашу Республику.
Отчаяние полное и непреодолимое.
Я продолжаю существовать только потому, что у меня еще есть надежда.
Хотя она кажется очень далекой. Даксо мертв.
Дважды они пытаются подключить психотехнологии непосредственно к моему мозгу, как это было с Герцогом Рук. Мой защитный пакет активируется. Я разворачиваю неврологические атаки. Первый человек умирает от припадка. Второй блокирует атаку, но страдает от головной боли, а на следующий день убивает себя из-за коварных воспоминаний о травме, которые я поселила в его голове.
Чего хочет Лилат? Править за спиной Публия? Отомстить за моего погибшего брата? Распылить Луну и исполнить его предсмертное желание после стольких лет?
Чего бы она ни хотела, я не могу открыть ей свои мысли.
Со временем они прорвутся, и мой протокол самоуничтожения вступит в силу, что приведет к катаклизму в головном мозге, который отключит мое дыхание и сердце.
Это лишь вопрос времени.
И вот однажды я появляюсь из пустоты в центре пустого Лунного зала.
Я в восторге, но не знаю почему.
Я сижу на проклятом кресле в самом центре перед постаментом, на котором когда-то судьи рассматривали дела за эмблемой Сообщества. Эмблема исчезла. Вместо единственного кресла Судьи теперь семь. Над моей головой висит вращающаяся луна. Мою единственную компанию составляют Стражи.
Я улыбаюсь, понимая, что физически я свободна, но не могу пошевелить ничем, кроме головы. Психошип отключил нервные рефлексы моего тела под шестым позвонком. Значит, я парализована. Как забавно и умно со стороны Лилат. Я никогда не думала использовать шип именно так.
Внезапное чувство изумления охватывает меня.
Давайте проанализируем.
Я пытаюсь обратиться к Стражам, которые стоят небольшими группами по бокам комнаты, переговариваясь между собой. Из моего рта вырывается коровье мычание. Забавно. Психотехнологии захватили область Брока[1] в моем мозгу, лишив меня языковых способностей, хотя моторика для формирования звуков у меня сохранилась.
Лилат, ты умная женщина.
― Прости, девочка. Повтори? – смеясь, говорит Серый Страж. Итак, мои угловатая извилина и зона Вернике[2] не повреждены. Я могу понимать слова и понятия. Он вел себя как придурок. Этот начальник действительно очень красив. Я бы убила его, если бы могла, конечно, но всё же интересно, хватит ли его мужественности, чтобы доставить мне удовольствие. Скорее всего, нет. У меня высокие стандарты.
Нет. Не отвлекайся. Мое предположение было верным.
Я буду сидеть молча, пока меня обвиняют в чудовищных преступлениях перед миллиардами растерянных, испуганных граждан, которые ждут хоть какой-то ясности в отношении этой ужасающе жестокой бойни. Они будут ждать моих объяснений несколько дней, а может, и недель, а я буду сидеть молча, пока меня обвиняют в убийстве Танцора.
В моем молчании мой народ увидит снисходительность и вину. Если бы сейчас было мирное время, начались бы восстание и анархия, но во время войны они проглотят это, лишь бы иметь лидера, и меня казнят. Мой сын будет наблюдать. Аталантия снимет коммуникационную блокаду с Меркурия и позволит Дэрроу наблюдать. А Лилат будет править через Публия.
Это мастерски.
Я отвлеклась. У этого Серого Стража действительно прекрасные...
О нет.
Я чувствую десятки ран, которые толпа нанесла мне во время резни, но не очень хорошо. Они притупились, отдалились и глубоко скрываются за удовольствием. Они захватили дофамин и окситоцин в моем мозгу. Я счастлива, когда должна быть в ярости. Я могу переваривать и понимать, но не чувствую ничего, кроме усиленной посткоитальной радости.
Эта сука Лилат.
Передо мной появляется голограмма. Из маленького голубого эмбриона она вырастает и занимает половину комнаты.
Голограмма похоронной процессии при дневном свете въезжает во двор Лунного зала – тот, что находится снаружи здания, в котором я сейчас сижу. Ее возглавляют Стражи в синих плащах и на белых лошадях. Черные Цепи идут с тяжелыми орудиями. За ними следуют лодки – те самые, что используются для мытья окон высотных домов, но теперь они нагружены жертвами чистки Публия: членами моей Львиной гвардии и моей свиты, сенаторами, офицерами Скайхолла, бизнесменами и политиками нужного ранга.
А на носу лодки с суровым достоинством сидит Теодора.
Бедная женщина. Я была с ней очень сурова. Мне следовало сблизиться с ней. Недоверие породило брешь, и теперь она умрет. Какой ужасный мир, думаю я с улыбкой.
Публий стоит с лидерами радикального крыла «Вокса» на ступенях Лунного зала. Они одеты в свои немытые сенаторские мантии, запятнанные старой кровью. Его лицо покрыто пеплом в знак траура.
Как драматично.
Толпа напирает на баррикады и солдат, оглашая окрестности криками, когда процессия останавливается перед Обелиском Ареса. Он возвышается на десять метров над землей. Заказанный Виктрой в память об отце Севро, он украшен изображением рождения Сынов Ареса, расположенным по всей его стометровой длине. Изображение Дэрроу, которое по традиции всегда обращено на север, было повернуто на юг. Теперь почетное место занимает освященный образ его первой жены. Эо из Ликоса поет в камне перед виселицей, которая унесет ее жизнь.
Я всегда испытывала ревность к мертвой девушке. Она знала Дэрроу в те времена, когда он хотел только любить и быть любимым. Дэрроу полюбил меня. По-настоящему полюбил, так, как не может быть в военное время, но эта любовь отражает Золотую любовь, а не Алую, которая поглощает тебя, любовь, которую я никогда не смогу почувствовать. Мой разум всегда опережал мое сердце. Но даже тогда я не могу не думать о том, что Эо любила его меньше, чем он того заслуживал.
Неужели он будет смотреть на Меркурии, как я умираю, когда вражеские двигатели гибели приближаются всё ближе?
Процессия остановилась.
Как так получилось? Аталантия спонсировала Лилат? Должно быть, да.
Солдаты выгружают пленников на острие тени Обелиска и ведут их по ее пути к его основанию. Борьбы нет. Многие идут решительным шагом. Некоторые танцуют небольшую джигу. Теодора поднимает глаза, чтобы полюбоваться последними лучами солнца, отражающимися от бронзового купола Лунного зала, где с завязанными глазами стоит Свобода со своими весами. С ее бронзовых плеч за происходящим наблюдают голуби.
Когда все жертвы подведены к основанию Обелиска, Публий зачитывает обвинения, в которых Теодора была признана виновной новой властью страны – Народным трибуналом.
― ...заговор с целью убийства, заговор с целью отнять законную власть у сената, заговор с целью измены Республике…
Каждое обвинение встречается одобрительными возгласами толпы. Прозрачные перегородки опускаются вокруг основания обелиска, и Теодору подводят под него и закрепляют на металлическом крюке, вделанном в камень. «Вокс» оставил свой след. В камне лазером проделаны канавки для стекания жидкости в желоба за перегородками.
Публий заканчивает зачитывать обвинения.
Теодора поднимает подбородок и смотрит прямо перед собой – достойная женщина под сенью десяти тысяч тонн камня. Женщина, выросшая в резервуаре, воспитанная с помощью «Поцелуя Купидона», чтобы понять, что боль облегчается только сексуальной покорностью, которую заставили учиться искусству ублажать мужчин, которые однажды изнасилуют ее тело, женщина, пережившая десятилетия сексуальных унижений, чтобы стать прославленной служанкой, а затем выбравшая последовать за молодым человеком, воюющим с миром, не потому, что верила в его победу, а потому, что он был первым мужчиной, который сражался за нее.
Она сражалась за него, и когда камень падает вниз, она оказывается придавленной мраморным памятником, посвященным мечте, ради которой она жила.
Я закрываю глаза.
Думала ли она о нем в свои последние минуты или о какой-то детской любви? Трагедия смерти в том, что я не могу спросить, и ее тайна умирает вместе с ней.
Теодора мертва.
Обелиск поднимается, окрашиваясь в красный цвет по всей нижней части. Кровь течет по бороздам. Люди из толпы устремляются вперед, чтобы окунуть свои платки и знамена в желоба с кровью. Они размахивают ими, а Сервилла ау Аркос, мать Александра, смотрит на них с выражением крайнего презрения. Затем останки смывают из шланга, а Сервиллу закрепляют на крюке. Она что-то кричит. Затем камень снова падает.
Чувствует ли Александр это на Меркурии?
Когда все казнены, изображение исчезает.
Спустя мгновение я слышу голоса, когда в зал суда приезжает цирк. Дюжина помощников крутится вокруг Публия, ликуя от вновь обретенной власти. Какие мечты, должно быть, у этих «Вокс». Какие же они глупцы, если думают, что всё это достается даром. Лорд-император Зан, окруженная своими подчиненными, идет рядом с Публием.
― Твои агенты упустили свою возможность, – говорит Зан Публию. Синяя смотрит на меня, издает звук отвращения и снова смотрит на Медного. ― Я советовала тебе использовать Данхул вместо наемников.
― Если бы ты не была таким параноиком по отношению к Марсу, мы бы не оказались в таком положении.
Зан усмехается:
― Брат Жнеца управляет двумя третями Марса, Черная сука – другой третью, а ты говоришь, что я параноик?
― Он управляет Марсом только потому, что твои люди пустили пулю в лорда-губернатора О’Сайона. Что касается Черной, то мы знаем, кого винить.
Они смотрят на меня.
― У нас более чем достаточно гелия, чтобы действовать, прежде чем мы вернем шахты, – говорит Публий. ― Армада Телеманусов и Августус уже на пути сюда. Обрати свой взор на это, Зан. Я займусь Марсом.
После ухода Зан Публий отбрасывает свой посох к дальней стене и смотрит на меня. Я ищу на его лице признаки зла. Даже сейчас это приятное лицо. Маленький подбородок и тонкие кости лица, только длинный нос добавляет драматизма. Но эти глаза, так долго остававшиеся холодными и отстраненными, мерцают азартом.
― Прошу прощения, Виргиния, – говорит Неподкупный. ― Мне жаль, что всё так получилось. Если бы твой ребенок был доставлен ко мне по назначению, мы могли бы избавить тебя от этой травмы. Но перемены не всегда бывают приятными.
Лишь такой «благородный» человек, как Неподкупный, мог обуздать Стражей. После смерти Вульфгара они были готовы к дезертирству. Но, должно быть, именно Лилат отравила тоги и разрушила барьер, чтобы впустить толпу. Публий не оператор. Но как он узнал о моем соглашении с Танцором? Этот вопрос сводит меня с ума.
― Когда-то я равнялся на тебя, знаешь ли. Правда. – Марионетка Лилат грустно улыбается сама себе и опирается на помост. Он не знает, что он марионетка. Он думает, что всё в его власти. И вот начинается его проклятая речь:
― Я думал, что ты наша великая надежда. После Падения я пел тебе дифирамбы. Я спорил с радикалами в наших политических залах. Я проповедовал ровную середину. Я считал, что «Вокс» заблуждаются в своем рвении.
― Ты не была идеальна, отнюдь нет, но ты была лучшим, на что мы могли надеяться. «Давайте будем благоразумны», говорил я этим радикалам. «Давайте поймем, что мы не сможем создать новый мир за один день». Но я был наивен. Весь наш политический дискурс был похож на игру с большим младенцем. Никто из нас не знал ни своего дела, ни того, насколько велики наши ноги. Не было культуры, на которую можно было бы опереться. Политика была новой для нас, но не для тебя.
― Я видел, как ты отвергала безголосое большинство. Я видел, как ты набирала власть, даже когда произносила демократические банальности. Я видел, как ты ведешь нас, ступенька за ступенькой, обратно в старый мир. Вскоре я понял, что середины нет. Только прошлое и будущее. Бедные и богатые. Мы и вы. Тогда я понял, что чувствительность – это оцепенение под более приятным названием.
― С тех пор как первая обезьяна выбралась из трясины, чтобы выковать топор из камня, кроткие служили сильным. Мы научились довольствоваться крохами. Мы позволили религии умиротворить нас. Обещание чего-то после всего этого ужаса. Мы позволили нищете ослабить себя. Мы научились терпеть брань всякий раз, когда повышали голос. Прочные изменения должны происходить медленно, неуклонно и вежливо, говорили нам. Эта цивилизованность кастрировала нас. Но скажи мне, Виргиния, разве Золотые были вежливыми, когда завоевывали Землю? Собирались ли они на мирные протесты? Или они пришли с террором?
Он вышагивает передо мной, размахивая руками.
― Если основой народного правительства в мирное время является добродетель, то основой народного правительства во время революции должны быть добродетель и террор. Добродетель без террора беспомощна – как я понял после десяти лет работы «голосом разума». Террор без добродетели – зло, как учат Золотые. Мой террор – это не что иное, как быстрое, суровое и непреклонное правосудие. Он – эманация добродетели, ее проводник.
― Я знаю. Знаю. Ты думаешь, что я заключил союз с чудовищем. – Он собирает ворсинки со своего плаща, не понимая, какие струны в него вплело чудовище. ― Но ребенок должен был быть возвращен тебе после того, как ты уйдешь в отставку. Ты поступила гораздо хуже. Ты заключила союз с Лордами лун. Фашистскими рабовладельцами. – Он выглядит крайне оскорбленным. ― Использование преступной организации вряд ли сравнимо с этим. А теперь, когда ты устранила их для меня, это вряд ли проблема. Ваши атаки на их объекты были почти безупречны.
― Я знаю, что ты смотришь на меня свысока за этот монолог, но после стольких лет, когда я прикусывал язык, мне приятно иметь право голоса. Я хотел, чтобы ты увидела казнь, потому что сегодня тебя признают виновной, а завтра ты умрешь, так как мои техники сказали, что в твоем мозгу есть протокол самоуничтожения.
― Прежде чем ты сделаешь это – то есть умрешь, – я хотел, чтобы ты поняла, что я не такой, как ты. То, что осталось от Синдиката, уже уничтожено. Я не приемлю преступность. Квиксильвер покинул Луну, но его выследят и отправят к Обелиску, как и твоего начальника разведки. Я не позволю союзникам избежать правосудия, если они злодеи только потому, что они полезны. Я собираюсь переделать мир, Виргиния. Он будет таким, каким должен быть. Без иерархии. Без экономических классовых различий, где владение избыточным богатством будет преступлением. Где самая высокая цель человека – служить людям. Никаких корпораций. Никаких частных граждан. Все служат друг другу ради достоинства и защиты общего блага. Все люди созданы равными, и я сделаю их таковыми. – Он хлопает в ладоши. ― Итак, готова ли ты к правосудию кротких?
[1] Область Брока – область мозга, которая участвует в выработке речи и ее понимании. Она расположена в левой лобной доле головного мозга, рядом с боковой бороздой.
[2] Зона Вернике – область в височной доле левого полушария головного мозга, которая связана с пониманием языка. Она расположена в задней части левой височной доли, рядом со слуховой корой.