45. Эфраим. Ночные гейзы
Черные выстраиваются полумесяцем и напевают прощальную песню последнему лучику солнца, когда оно опускается за горизонт, чтобы больше не показываться до лета. В этих проводах есть что-то трагическое. Темные месяцы зимы – реальность, которую Черные оставили позади. Пока Олимпия будет ремонтироваться, они вернутся в свои города, в высотные пентхаусы, в бары на крюках и бордели в городах Киммерии, оставив лишь редкие остатки диких кланов, чтобы пережить этот сезон.
Перед уходом Сефи благословляет нас, обмакивая палец в кровь и прикладывая его ко лбу мне, потом Озгарду. Когда она подходит к Фрейхильд, ее челюсти смыкаются, и она нажимает ногтем достаточно сильно, чтобы оставить небольшую рану.
Я театрально машу Паксу, когда Снежок взлетает под грохот барабанов и горнов, а череп дракона тащится за мной на буксирном тросе. Пока я лечу, Фрейхильд радостно смотрит вперед, а Озгард играет со своими драгоценными кольцами.
Через полчаса полета мы оказываемся рядом с руинами Шпилей Валькирий. Мы бросаем череп у места, которое Озгард и его аколиты приготовили для Беседы с Богами на возвышенности. Мы приземляемся к югу от него и поднимаемся наверх. Я устанавливаю термопалатку, а Озгард и Фрейхильд обмазывают череп и древесину драконьим жиром и выкладывают круг из чешуи, испещренный рунами.
Вскоре по черепу и сосне под ним пробегает огонь. Мы с Фрейхильд потягиваем подогретый грог, чтобы унять холод, пока Озгард заканчивает выкладывать руны. В свете костра она выглядит такой юной, что я едва помню, как считал ее дикаркой. Она ловит мой взгляд, когда я провожу пальцем по маленькой царапине, которую ей нанесла Сефи.
― Я видела, как вы с Валдиром разговаривали в тени, – говорит она. ― Он вернулся с призрачным видом. Ты передал ему мудрость Серых?
― Ничего такого, чего бы он уже не знал.
Между нами потрескивает огонь. Она знает, что я знаю.
― Я уже пыталась положить этому конец. Здесь идет война. – Она закрывает рукой сердце. ― Сефи дала мне цель. Валдир... всё остальное. – Она смотрит на снег. ― Она упряма. Она – сила наших уз. Она должна освободить его. Но она не хочет. Я не знаю, что делать.
― Да.
― Да, – передразнивает она. ― Никаких смешных шуток? Никаких грубых замечаний? Просто «да»?
Я потираю руки, пытаясь впитать тепло огня.
― Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Всё так, как есть. Может, она тоже его любит. Я не знаю. Но ты же знаешь, что это не только между тобой, Сефи и Валдиром. Сколько еще людей узнали об этом? – Ее челюсть сжимается. ― Возьми это число и умножь на три. Черт, умножь на десять. Подобные сплетни... имеют экспоненциальную отдачу. – Я вздыхаю, понимая, что должен заниматься своими делами. Но мне небезразлична эта странная убийца, и, наверное, мне небезразлична Сефи. ― Серьезно, что Сефи должна делать? Убить тебя?
― Нет. Это бесчестно. Моя королева благородна. Она бы бросила мне вызов. Здесь я бы победила. В круге – нет.
― К счастью для тебя, она запретила бросать вызов, помнишь? Ее Новый Путь? Всеплемя не убивает Всеплемя. В любом случае, ты хочешь убить свою королеву?
― Нет, – огрызается она. ― Она – всё. – Ее лицо становится пустым. ― Может, она найдет себе другую пару.
― И о чем это говорит остальным? Ты видела, как она не смогла натянуть лук. Другие тоже видели. Кто-то купится на историю с Паксом, но не все. Ты пытаешься стать королевой?
Она обиженно отшатывается.
― Нет.
― Ну, может, ты дашь это понять всем, особенно Сефи. Сейчас она ведет себя как большая девочка. А ты плюешь ей в глаза. Может, трон и принадлежит ей, но только ты можешь всё исправить.
Она вплетает зуб дракона в свой хвост доблести.
― Я никогда не боялась врагов. Но разговор с Сефи... – Выражение ее лица становится трагическим. ― Валдир – мое сердце. Я не хочу, чтобы это было так, но это так. Когда я просыпаюсь, когда сплю, он – теплая тень, которая всегда со мной.
― Что ж, малышка. Это на твоей совести. Я бы хотел сказать, что для тебя есть другая тень или что-то в этом роде, но я нашел свою, и она осталась со мной...
― Но некоторые вещи важнее, – говорит она.
Я смотрю в огонь.
― Может быть.
― Всеплемя важнее меня. Я знаю, что должна делать. – Она хлопает меня по плечу достаточно сильно, чтобы у меня зазвенели зубы. ― Как я и говорила. Серая мудрость. – Она мрачнеет, погружаясь в тяжесть своего решения. Не в силах больше думать, она встает и говорит Озгарду, что найдет ночные гейзы, а он сможет погреть свои старые кости у костра и, возможно, чему-то научиться у Серого.
Старый шаман хрипит, садясь.
― Что ты ей сказал?
― О, просто был мудрым. Ну, знаешь. Как лис.
Я натягиваю куртку, чувствуя холод под взглядом полых башен. Они горбятся, возвышаясь над разбросанным камнем и тенью, множество пустых дверей и окон напоминают глазницы. Когда-то здесь жили Сефи Молчаливая и бог Рагнар. Теперь в мертвом городе шевелится только ветер.
― Ты слышишь их? – Озгард поворачивает голову в сторону ветра. ― Не у всех людей Алии хватило духу последовать за Сефи к звездам. Те, кто остался, испытали на себе гнев Золотых. Их духи заперты в камне, опозоренные на все времена.
― Бедняги.
Он фыркает:
― Если бы это было правдой, то да.
― Будь я проклят. Это скептицизм, который я слышу от шамана? – Озгард пожимает плечами и устремляет отрешенный взгляд на крошащуюся хвою костра. Настроение у него иное, чем у его народа. Менее легкомысленное. Я придвигаюсь ближе к пламени. ― Так... что теперь?
― Мы пьем, пока Фрейхильд не вернется с ночными гейзами. Богам нужно предложить силу зверя и красоту земли, чтобы они заговорили. – Его голос звучит скучно.
― Верно.
Он вздыхает и смотрит на темноту, наползающую на нас.
― Признаться, я надеюсь, что она не будет спешить. Хорошо быть одному в снегу.
― Я думал, тебе нравится Фрейхильд.
Он усмехается.
― Фрейхильд – умная женщина, но она слепая, в отличие от нас.
― Как это?
― Чем благословеннее существо, тем меньше оно сомневается в жизни. В этом она похожа на Валдира с его большими мускулами. Слепо идет вперед с целью. Руководствуясь ожиданиями. – Озгард поигрывает своими кольцами. ― Но мы... то, что тонко для нас, толсто для других. Тусклое для нас, великолепное для глупцов. Я завидую слепым. Принять тайну. Видеть труп и думать о Вальхалле, а не о личинках.
― Знаешь ли ты, что я родился у властной женщины? Ты и подумать не мог. Выводок великой королевы. Предназначен для сражений с богами на звездах. Но я был проклят за нечестивость моей матери. Так сказал наш шаман.
Он размахивает скрюченной рукой.
― Синдром околоплодных вод. Агония. Он выведен у других рас, но не у нашей. Мои пальцы так и не сформировались. Духовные ягоды притупляют боль.
― Почему бы просто не обновить их? – Я похлопываю свою новую ногу.
Он поворачивает скрюченную руку.
― Многие храбрецы считают, что в этом корень моей силы. В четыре года моя мать обнаружила, что я ампутировал себе руку рыбьим ножом, чтобы заглушить боль. Они говорили, что во мне живет темный дух. Глупцы. Шаман вдавил угли в подошвы моих ног, и я был отдан Льду. Для проклятого ребенка нет Вальхаллы.
― Теперь говорят, что меня нашли духи. Вырастили меня с помощью своих искусств. Что я пожертвовал свою руку Мимир, чтобы испить из ее колодца мудрости. – Он с отвращением сплевывает в угли. ― Жестокость – это основа мифа.
― Не было никакой Мимир. Я не мог идти из-за ран. Я полз, тащил тело ребенка одной рукой, пока не почернели пальцы. Ни один дух не пришел. Ни боги. Только доброта номана спасла меня. Позорный человек, изгнанный из своего народа, который жил отшельником в горах. Он стал моим отцом, моей матерью. Но его жизнь угасала. Гепатоцеллюлярная карцинома, я полагаю. Скоро я остался бы мальчиком, одиноким в Стране льдов. Поэтому он дал мне всё, что мог, чтобы выжить, когда уйдет. Знамения, пророчества, хитрости. Он научил меня, что религия – это рычаг. Небольшое усилие под ловким углом – и огромная сила, способная сдвинуть приливы и отливы человечества. Когда его andi вернулся к Всематери, я отдал его плоть Небу, а кости – Льду и отправился на поиски народа.
Он передает мне рог с грогом. Я делаю щедрый глоток, потом еще один и придвигаюсь ближе к огню, заинтригованный и немного озадаченный тем, что он позволяет мне заглянуть под маску. Рискованное дело.
― Первое племя ценило уловки моего отца. Я был умен, но безрассуден и жесток. У их шамана была хитрость, чтобы задобрить ледяных змей. Он разжигал костер из крапивы, чтобы они уснули. Я заменил крапиву на мангровый корень. Я объявил его обманщиком. Когда змеи убили его на глазах у его королевы, я стал их шаманом. Вскоре они были покорены, и я стал шаманом этого племени и следующего. Чтобы выжить, я заменил других умных людей. Я использовал рычаг. Я научился говорить то, что хотят слышать королевы. Со временем я научился говорить то, что нужно слышать королевам. И когда я наткнулся на шамана, который подкладывал угли к моим ногам, бросив мою мать после того, как ее племя было завоевано, я скормил ему его мужское достоинство и печень и сжег его тело в тундре. Но я отчаялся. Я не испытал радости. Река крови текла и текла. Племя сражалось с племенем. Королева сражается с королевой. Шаман свергает шамана. Мы были каннибалами. Когда Сефи и Тир Морга убили наших богов, я увидел королеву, которая сможет укротить тьму внутри нас.
Он замолкает и смотрит на звезды.
― Вот это история.
Он сверкает глазами.
― Ты сомневаешься во мне?
― Ну, ты не совсем Виктра ау «Я не лгу».
Он усмехается:
― А что может связывать грешников, кроме их грехов? Никто из моего народа не поймет. Тайны имеют вес.
― Я выпью за это. – Я делаю еще один глоток и передаю рог. ― Неплохая парочка, да? Два мошенника, которые пытаются удержаться на плаву. Мне было интересно, сбросишь ли ты когда-нибудь маску. – Он смеется и делает большой глоток. ― Это ее идея или твоя?
― Моя. Сеялась годами. Слишком долго она слушала Ксенофонта, считая Золотую мудрость самой мудрой. И Валдира, проводника ее сердца, твердолобо поклоняющегося Жнецу, потому что он мастер насилия. Если бы не цена меркурианского Дождя...
― Дурак никогда не смог бы создать королевство.
― Ты слишком много слушаешь других. Я не дурак.
― Нет, ты и правда не дурак, не так ли? По-честному. Кто же ты тогда?
Он тщательно выбирает.
― Лжец. Вот кто я на самом деле. – Вздох человека, разочаровавшегося в себе, вырывается из него. ― Лжец, который лгал, потому что не хотел умирать. Потому что не хотел жить в Стране льдов без народа. Разве это грех? ― Он сидит в раскаянии и помешивает угли, ища что-то. ― Я знаю, ты смеешься над огненными костями. Другие видят, как ты в победе падаешь в шахте, и думают, что ты благословлен. Но мы-то знаем, как тебе повезло выжить. Всю свою жизнь я смотрел на огненные кости и ничего не видел. Лишь мой собственный дух становился всё темнее, а боги – всё более далекими. Ни разу они не ответили мне. Мой отец сказал, что они не настоящие. Это лишь цепи наших хозяев. – Он обхватывает свою грудь. ― Но в этом сердце горел уголек. Хотелось, чтобы они были настоящими. Хотелось, чтобы что-то было настоящим. Этот мир такой холодный, понимаешь?
Фрейхильд знает. Именно поэтому она боится потерять Валдира. И я знаю. Слишком хорошо знаю. Он тянется к огню, чтобы взять уголек, который горит ярче остальных. В воздухе разливается запах горелой кожи.
― Я не знаю, реальны ли боги. Но что-то, кто-то заговорил со мной, и уголь, долгое время дремавший, разгорелся. Это было на Меркурии. Используя кости наших храбрецов, павших под Дождем, я увидел в пламени грифона. Крылатый и окрашенный в алый цвет, алый, как глаза проходчика. А серый дым, образовавшийся над грифоном, принял форму лиса, старого и хитрого, но сдерживаемого шипами тьмы. – Он смотрит на меня, в его глазах горит отражение угля. ― Страх овладел мной. Спустя столько времени... столько времени мои боги заговорили. Но я боялся узнать их происхождение. Боялся собственных сомнений. А потом я увидел тебя на Луне. И я понял. Я знал наш путь. Твой путь. И моя королева отправилась на Марс. Это наша судьба – быть здесь. Твоя, моя, Сефи.
Костер потрескивает. В темноте ветер свистит в руинах.
― Хочешь знать, что такое безумие? – Я достаю золотую монету в десять кредитов. Взмахиваю над ним рукой, и она исчезает. Я вытаскиваю ее у него из-за уха и притворяюсь благоговейным. ― Попасться на свою собственную аферу. Ты не видел богов, ты был под кайфом, старина.
Он не обижается.
― Есть мир, который можно увидеть через дыхание бога. Это реальный мир. Вибрации. Энергия. Страх. Ликование. Но всё это в серотонине, префронтальной коре, легко поддается манипуляции. Ксенофонт много раз говорил об этом моей королеве. Но моя королева знает то, чего не знает Ксенофонт... – Его кости скрипят, когда он наклоняется вперед. ― В тот день я не вдохнул ни одного божественного дыхания.
Он кладет раскаленный уголь в рот. Затем он берет мою руку и выплевывает уголь мне в ладонь. Я едва не роняю его. Но он крепко сжимает мою руку. Уголь холодный, как снег. Я никогда раньше не видел такого фокуса.
― Я знаю фокусы. Больше фокусов, чем ты. – Я переворачиваю уголь в руках. Он светится. ― То, что я видел, не было фокусом. Огонь и прах придут. И конец миров. Змея задушит волка. Лев сразится со львом. Тьма сразится со светом. Сестра убьет брата. Сын убьет отца. Отец убьет дочь. Вот что сказал мне огонь. Всё, что я видел, сбылось. Когда другие будут уничтожены, Сефи восстанет из праха, чтобы связать Черных, стать единым целым с Алым, чтобы основать королевство, за которым будет присматривать серый лис. За которым будешь присматривать ты.
Между нами воцаряется неловкое молчание.
― В мирах много Серых, старина. Этот – просто проездом. Я верну свою девочку и уйду.
Он качает головой.
― У тебя свои игры. У меня свои. Но мужчина должен однажды отстоять свою позицию, иначе он не мужчина. Скоро, когда Вольга вернется, у тебя будет выбор – бросить нас или остаться. Я знаю, что ты выберешь быть мужчиной. Ты здесь, чтобы присматривать за Сефи. Это твоя судьба, а мы – твое племя.
Мы допили остатки грога в молчании. Устав ждать Фрейхильд, Озгард уходит в нашу палатку и велит мне разбудить его, когда она вернется. Я остаюсь у костра, пока он угасает, слушаю его храп и вой тварей в окутанных пеленой горах.
Озгард – лжец. Мошенник. Шарлатан, бегущий по тонкому льду. Мы слишком похожи, чтобы доверять друг другу, но также слишком похожи, чтобы упустить шанс попытаться. Теперь я ему завидую. Он нашел свое дело. А где мое?
Спасти Вольгу, а что потом?
Отказаться от контракта? Жить в бегах? Могу ли я действительно остаться?
Фрейхильд идет целую вечность, а огонь почти не помогает мне согреться. Вспомнив, что у меня есть еще один плащ на корабле, я отправляюсь обратно. В темноте я сбиваюсь с пути и набредаю на осыпь из обломков упавшей башни. Мой ручной фонарик освещает скалу с высеченными на ней грифонами.
Орбитальные удары Золотых десятилетней давности смыли большую часть резьбы. Это неправильно. Крылья уникальны для каждого грифона. Кто-то позаботился о том, чтобы вырезать это. А потом, нажав на кнопку, человеческий дрон стер всё это с лица земли.
Слабый серебристый отблеск в скалах отвлекает меня от меланхолии. Я забираюсь наверх и освещаю его, думая, что это может быть какая-то реликвия или осколок звездного панциря. Но это ни то, ни другое. Я почти смеюсь над своей глупой удачей. Как Фрейхильд могла пропустить такое? Это тянется в темноте до самого основания бледного дерева, стоящего на фоне зубчатого обелиска.
Через несколько минут я возвращаюсь в наш лагерь. Я осторожно пробуждаю Озгарда ото сна. Он просыпается с фырканьем, сжимая доброй рукой кинжал под мехом.
― Хочешь посмотреть на магию, шаман?
Он ухмыляется:
― Всегда.
***
Мы повторяем мой путь через обломки и взбираемся на колонну. Серебряный свет омывает лицо Озгарда, избавляя его от складок. Когда он видит ночные гейзы среди руин, выражение его лица становится похожим на выражение ребенка, прыгающего в общественный фонтан в жаркий день. Цветы похожи на лужицы жидкого серебра. Толстые руки Озгарда с нежностью гладят лепестки. Они закручиваются вокруг его темных пальцев. Он смеется и восторженно шагает, следуя за прожилками цветов, которые покрывают обломки и покосившиеся башни мятежным серебряным светом.
Он оглядывается на меня.
― Спасибо за этот подарок. Он никогда не будет забыт.
Я уже собираюсь ответить, как вдруг в моем мозгу срабатывает подпрограмма, предупреждающая об опасности. Что-то изменилось. Озгард чувствует напряжение и хмурится, когда я прохожу мимо него к разрушенному обелиску, который я заметил ранее.
― Что случилось? – шепчет он.
― Здесь было дерево...
Озгард подходит ко мне и прищуривается на обелиск. Это обломок трона. От одного из подлокотников осталось лишь сломанное крыло.
― Это был трон Алии, – шепчет Озгард. ― Матери Сефи.
Он наклоняется, чтобы взять что-то с него. Несколько темных камней перекатываются в его ладони. Они по форме напоминают людей, но не совсем. Их фаллосы раздуты, черепа слишком велики и усеяны шипами.
― Озгард, не реагируй. У нас гости. – Я опускаю глаза.
В серебристой луже раздавленных цветков ночных гейз лежит одинокий след от ботинка. Рядом с ним мой ботинок выглядит не больше, чем у Алого ребенка.
Озгард роняет темные камни.
Я поднимаю руку, словно для того, чтобы почесать затылок, снимаю пистолет с предохранителя и включаю интерком. Шум помех. Нас глушат. Ветер шепчет в мертвом городе. Там кто-то есть.
― Озгард, я хочу, чтобы ты оставался в моем поле зрения. Когда я дам команду, мы как можно быстрее вернемся на корабль. Держимся вместе. – Он кивает. ― Сейчас.
Страх сжимает мне грудь, когда мы бежим обратно тем же путем, что и пришли. Он необъяснимый, тотальный, как скрежет кошачьих когтей по оконному стеклу.
Мы мчимся под нависшими башнями. Серебристая пыльца разлетается вокруг нас, когда наши сапоги превращают лепестки ночных гейз в мякоть. Затем Озгард останавливается. Я поворачиваюсь, шипя на него, чтобы он продолжал бежать. Покрытый серебристой пыльцой, он похож на скелет из ртути, уставившийся на что-то. Я бросаюсь к нему и обнаруживаю, что он смотрит сквозь открытый фасад рухнувшей башни. Внутри, освещенное фосфоресцирующими цветами, тело, пронзенное тремя огромными стрелами, свисает с земли, как рыба на леске. Ржавый железный крюк пробивает шею, проходит через челюсть и торчит между осколками зубов. Когда тело раскачивается на цепи, его лицо поворачивается к нам, нижняя челюсть сломана и отвисла.
Это Фрейхильд.
Потом я чувствую зловонное дыхание и жар на шее. Я сую пистолет под левую подмышку и нажимаю на курок. Пистолет взрывается в моей руке, когда ствол сминается огромной рукой. Мой указательный палец скручивается, как хворост, когда я пытаюсь вырвать его из искореженного оружия.
― Озгард! Беги!
Я пытаюсь последовать собственному совету, но три темные фигуры падают, преграждая мне путь. Я падаю на колено на случай, если они начнут стрелять, затем снимаю с пояса тепловую ракету и бросаю ее, надеясь, что у них есть оптика. Я сворачиваю вправо, поворачиваю за угол, тепловая вспышка загорается. По жилкам ночных гейз прокатывается волна черноты, когда нежные лепестки оказываются под воздействием высокочастотных световых волн. Я сворачиваю в тупик, заваленный обломками. За спиной раздается тихий стук. Обернувшись, я сталкиваюсь взглядом с двумя провалами тьмы. Они находятся внутри гигантской головы бледного кошмара, присевшего на корточки.
Когда кошмар встает с корточек, мои глаза оказываются не выше распластанного лица старой татуировки, скрытого за белыми волосами на груди. Черный большой. Больше, чем Валдир. Больше, чем любой человек, которого я когда-либо видел. Металл сливается с бледной плотью его рук и грудных мышц, ребер и трахеи. Его огромный рот – это пасть, измазанная кровью. И язык, вяло просачивающийся из него, чужд моему слуху.
― Ginjik kheljheenii nokhoinuud kjhichneen jijig ve.
Я пытаюсь отступить.
Рука размером с мою голову захватывает меня и гладит большим пальцем по щеке. Металлический ноготь, достаточно острый для того, чтобы перерезать кость, прочерчивает дорожки по моей щеке, нежно, почти ласково.
― Ш-ш-ш. – Тепловая вспышка гаснет. Снова темнота. Гигант разжимает мою правую руку и кладет в нее что-то тяжелое и горячее. Теплая жидкость стекает между пальцами. Железный запах сырого мяса. ― Постой.
Великан проходит мимо меня и встает перед безмозглым Озгардом, которого тащат к нам несколько высоких теней.
― Мы слышали твое пророчество, шаман. – Великан смеется над затекшей рукой Озгарда. ― Кто эта дворняга, чтобы говорить от имени бога? Всеотец говорит одну истину, и это – сила.
Озгард оживает и с диким воплем вонзает нож в ребра великана. Великан ловит руку и сжимает ее вокруг рукояти ножа, пока Озгард не вскрикивает и не раздается влажный хруст.
― Тебе нравятся пророчества, шаман. Вот мое пророчество. – Гигант вдавливает большой палец с металлическим ногтем в правый глаз Озгарда и погружает его до костяшки. Изо рта Озгарда вырываются крики, глазное яблоко разрушается, и по лицу течет темная жидкость. ― Когда ты увидишь меня в следующий раз, ты заберешь другой. – Бледный гигант смеется. ― Только ослепленные лжецы в конце концов прозревают.
Он бросает Озгарда на землю, как избалованный ребенок бросает старую игрушку. Мой друг ощупывает изуродованный глаз сломанной рукой. Мои собственные трясутся вокруг теплой массы, которую они держат. Я видел войну, но никогда не испытывал такого страха. Черный жестом указывает мне на руки, когда корабельные огни рассекают тьму. Это сердце, которое было обглодано. Сердце Фрейхильд. Я чувствую, как поднимается желчь.
― Скугги была достойна. – Великан почесывает узкую царапину на шее. ― Я почтил ее силу. Теперь она – часть меня. Подари ее сердце своей Лживой Королеве. Скажи ей, что я слышал в Чернилах, что она королева всех Народов. Я пришел оспорить ее притязания. Скажи ей, что теперь она добыча.
Огни корабля очерчивают силуэт чудовища. Очертания человека, ощетинившегося металлическими колючками, затмевают меня.
― Кто ты? – кричу я ему в след, пока он идет к своему кораблю.
Смех рассеивает тьму вокруг нас. Гигант улыбается, когда тьма отвечает за него протяжным стоном, состоящим из одного растянутого слога:
― Фаааааа.