26. Виргиния. Добыча Гоблина
Главный убийца Синдиката мертв. Череп Герцога Голов заменен черепом русалки в стиле неорококо, которая терпит нежелательное внимание особо аморального агатового сатира. Бассейн под ним солоноват от крови. По краю фонтана скачут алые лягушки. Я испытываю глубокое отвращение.
Браво, Севро. Ты превзошел самого себя. О твоем гневе ходят легенды.
В своем личном кабинете рядом с Солнечным залом в Цитадели я покусываю внутреннюю сторону щеки и просматриваю голограмму. Следователи Теодоры прислали ее из особняка на севере Гипериона менее десяти минут назад. Поскольку Даксо руководит охотой за голосами, у меня есть драгоценное время на поиски улик, которые они упустили, и совсем нет времени на мой нетронутый ужин.
Главным наемным убийцей Синдиката был Серый с тяжелыми усами, скрепленными на концах двумя платиновыми лентами. У него были крупные кости. И сильная шея, пока ее не перерезали лезвием. Увеличив изображение, я обнаруживаю мелкие дефекты в разрезе. Лезвие Севро. Он единственный из Упырей, кто использует зазубренное лезвие. Особой разницы нет, когда лезвие такое острое, но он считает, что так выглядит страшнее. Он прав.
От тела Герцога мало что осталось. Плотоядные рыбы в бассейне внизу были так же тщательны, как и мои сборщики налогов. Всё, что осталось, – это его скелет и крюк, на который его насадили. Какой упущенный шанс. Если Севро найдет Герцога Рук раньше меня и сделает то же самое, то, боюсь, мы так и не узнаем, кто на самом деле стоит за этим.
С тех пор как он пробрался на эту луну, Севро транслирует ужасы, которые он познал на передовой, сражаясь с Рыцарем Страха, в основной поток голосети. Мне удалось скрыть большую часть массовых убийств, но некоторые проскальзывают.
Что еще хуже, он соблюдает протокол «одинокого волка». Никаких контактов, пока миссия не будет завершена, пока Королева не умрет. Будь проклята Виктра, подтолкнувшая его к этому безумию. В результате он получил не более восьмисот шипов Синдиката, семь предприятий по переработке наркотиков, шестнадцать мелких дворян, Герцога и Герцогиню, но ни одной Королевы. Это стоило ему гораздо больше. Три Упыря, три недели драгоценного времени, внимание республиканских Стражей и объявление войны Королевой Синдиката.
В памяти мелькают жуткие детали: прибитые к стенам конечности, безголовые тела, сидящие вокруг столь же оскорбительного топазового стола, трупы в атриуме в блестящих зеленых доспехах. «Изумрудные сироты», судя по их маркировке. Вольнонаемная компания с Марса, состоящая из элитных бывших Серых легионеров. Наемники. Предсказуемая, но удручающая эскалация.
Не в силах остановить его своими силами, Королева Синдиката обратилась к свободному рынку, чтобы избавиться от бойцовского пса Виктры.
Над головой Севро нависает самый дорогой контракт за всю историю войны. Этого достаточно, чтобы привлечь к Луне всех охотников за головами, киллеров и фрилансеров Республики для величайшей за столетие частной охоты на человека.
В ставках на то, кто получит главный приз, выросла небольшая экономика. Севро не заметит, как это произойдет. Смерть настигнет от тихого человека на вершине небоскреба в нескольких километрах от него. Умная пуля или охотничий дрон-убийца, ищущий ДНК. И потом, исчез лучший друг моего брата[1].
Он должен быть на Марсе с Виктрой, или на Меркурии с Дэрроу, или работать со мной. Неужели месть так много значит для тебя, Виктра?
Боги, она выводит меня из себя.
Они недооценили Королеву. Как и я, поначалу. У нее есть подготовка. Военная организация и разделение, конспиративные квартиры, тяжелое вооружение, внушительная сеть шпионов, даже несколько боевых кораблей военного класса.
Помощники Теодоры тщательно исследовали место преступления. Я отказываюсь от поиска необычных улик и деактивирую голограмму. Здесь, в вестибюле моего личного убежища, стены покрыты обрывками бумаги. Остатки моего детства, которые, по мнению Дэрроу, лучше сжечь. Я храню их, чтобы помнить, какое безумие таится внутри меня. Чтобы не сбиться с пути и понять, что меня ждет, если я соблазнюсь с него сойти.
В рамках на стене прихожей висят 311 головоломок – всё, что осталось от тех, которые мой брат Адриус собирал для меня, когда мы были детьми. Я пристально смотрю на них. Многие из них – лабиринты, другие – сложные криптограммы или эзотерические эксперименты. Каждую из них я разгадала. Но я не могу решить загадку о том, кто угрожает моей Республике. Я нежно поглаживаю листья ночной лилии у основания пазлов. Многие другие растения украшают комнату. В моем кабинете, как и во многих других помещениях Цитадели, есть защитные механизмы. Большинство из них носят насильственный характер. Но некоторые, как, например, спасательная труба, спрятанная в стенах за головоломками, предназначены только для отступления. Лично я предпочитаю цветы. Горничные и персонал знают, что к ним нельзя прикасаться под страхом тюремного заключения. Они не знают почему. Омертвевшие иглы лилии вздрагивают от моего прикосновения, но оно достаточно мягкое, чтобы они оставались послушными. Если схватить растение, иглы вырвутся вперед. Говорят, что боль от этого хуже, чем от ампутации. Яд распространяется медленно, но в конце концов наступает смерть. Опасно держать рядом с собой, но они настолько несовместимы с остальной частью моей личности, что это кажется необходимой последней линией обороны.
Я скрещиваю руки, рассматривая головоломки. Все они бросали мне вызов. Мой брат был умен. Но как только они решаются, они кажутся такими простыми.
Буду ли я думать так же, когда разгадаю Королеву Синдиката?
Когда узнаю, почему Квиксильвер продолжает упираться?
Я оглядываюсь по сторонам. Не разыгрывают ли меня в этот самый момент?
В очаге на другом конце комнаты потрескивает огонь, и я думаю, не является ли это началом моей трагедии. Если Виктра потерпит неудачу в своей неуклюжей затее с возвращением моего сына, если ни один корабль не отправится на Марс, буду ли я еще шестьдесят лет царствовать в тени их воспоминаний? Старуха в пустом замке?
Ботинки стучат по металлическому полу позади меня, и я закрываю тамбур головоломок за стеной безопасности.
― Я только что плюнула в глаза своему старейшему союзнику, Накамура. А крестный отец моего сына украшает мой порог трупами. Мне бы не помешали хорошие новости. – Я поворачиваюсь лицом к центуриону, стоящему у двери. На ее лице редкая улыбка, как и на ее штурмовых доспехах с черным львом. В ее руках моя белая коробка. ― Она поймала его?
― Она поймала. его Львиная гвардия экипирована и готова к бою.
Я хватаю ее за плечи и целую прямо в губы. Она таращится на меня, а потом смеется, когда я выбегаю за дверь.
― Идем, центурион, охота началась.
***
Четыре стелс-шаттла с элитой Львиной гвардии, правительницей и бывшим Упырем летят на запад, когда блиц вступает в двадцать четвертый час. Внизу кипит Гиперион. В доспехах, с моей драгоценной белой коробкой на коленях, я наблюдаю за голодисплеями.
Танцор был прав. Страсти накалились.
По Виа Аппения людская река «Вокса» марширует на юг к Центру Героев, объединившись теперь с лунянами, которые боятся возвращения войны на их луну. Сторонники оптиматов и фанатики моего мужа маршируют на запад по Виа Триумфия. Полицейский спецназ, энергетические барьеры и механизированные подразделения спускаются на улицы, чтобы поддерживать мир.
Однако демагоги продолжают заливать топливо.
Лорд-император Зан разжигает страх, чтобы раздуть ряды сторонников радикального крыла «Вокса». Она стучит по пюпитру с таким энтузиазмом, с каким фригидная Синяя может разжигать неистовство лунного патриотизма, утверждая, что Аталантия придет на Луну и не останется ни одного корабля для ее защиты. Черные Цепи «Вокса» – ударные отряды Низших Цветов в ожерельях с цепями – терроризируют кварталы Высших Цветов, избивают Серебряных бизнесменов, бьют витрины и запугивают местных магистратов, умоляя сенаторов голосовать за Луну. Обеспокоенные представители Средних Цветов стекаются к умеренному Танцору. Он успокаивает их, его послание несет надежду и идею самопожертвования. Им легко почувствовать себя благородными. На Меркурии погибают не дети Луны.
Несмотря на публичную поддержку моего дела Публием Неподкупным, мы потеряли Серебряных, и голосование скатывается к безумию. Дома, на Марсе, Алые сжигают чучело Танцора и маршируют с серпами. Те же толпы, что поют Запретную песню, размахивают значками львов и скандируют: «Львиное Сердце! Жнец!». Лорд-губернатор Ролло произносит воодушевляющую речь, которая заканчивается словами: «Предательство может всплыть на Луне, но не на Марсе. Любой сенатор, который проголосует за убийство Свободных легионов и Жнеца с Марса, пусть наслаждается этой кровососущей луной, потому что, если они вернутся, я оторву им чертовы ноги!»
Гром аплодисментов.
Что еще хуже, похоже, что Черные будут голосовать против меня. Сефи затеяла слишком много игр для своего же блага. Неужели она не знает, что каждый ее шаг с тех пор, как она покинула Луну, был частью моего замысла? Я считала ее более мудрой.
Среди всего этого – луч света. Теодора доказала, что достойна второго шанса, который я дала ей после того, как она прибегла к пыткам Лирии из Лагалоса вопреки моему приказу.
Мы выгружаемся на крыше черной площадки, прежде чем шаттлы успевают сесть. Холидей, возглавляющая оперативную группу Львиной гвардии, выскочила вперед, как куонская гончая, ее острые глаза блуждают по теням в поисках признаков опасности, а ее амби-винтовка набита всевозможными боеприпасами «Сан Индастриз». Я с тяжелым лязгом приземляюсь в гравиботах, засовываю белую коробку под мышку и направляюсь к двери с предупреждением о радиации.
На черной площадке тихо. Свет приглушен. За двумя особо охраняемыми дверями несколько оперативников Сплинтера[2] Теодоры, смертоносные Розовые убийцы, одетые по моде следующего сезона на Гиперионе, неловко расположились на мебели массового производства и курят сигареты вместе со знаменитым Фиолетовым сопрано из Гиперионской оперы. Сопрано вскакивает на ноги при моем появлении. Он всё еще в костюме придворного эпохи Возрождения: рапира, отороченный мехом ночной плащ и карнавальная маска, болтающаяся на шнурке на шее. Я аплодирую, когда он отбивает низкий поклон.
― Моя правительница.
― Браво, Базилликус. Я слышала, что твое сегодняшнее выступление – это выступление на века. И ария, и соблазнение в четвертом акте. Хотела бы я увидеть всё это.
― Все мы играем свою маленькую роль. – Его голос звучит чисто и тонко. ― И какую сцену вы нам предоставили, моя госпожа. Возможно, вы снова посетите Орфию в ближайшее время, когда дни станут менее суровыми. Лукрето очень скучает по вашему покровительству. Из наших великих благодетелей в эти дни мы не видим даже мастера-ваятеля.
На самом деле, никто не видел Микки уже месяц. У меня есть свои теории. А у Даксо – просто уморительные.
― Возможно, – говорю я сплинтеру. ― Нам всем будет лучше, если мы будем чаще видеть красоту. Твоя сегодняшняя служба не будет забыта.
― Да здравствует Жнец, – тихо отвечает он, доставая из-под галстука маленькое ожерелье в виде изогнутого лезвия-хлыста. Он целует его, словно тот священен. ― Мы молимся Долине и Старику, стоящему на пути, чтобы он и Потерянные легионы были спасены. Мы также молимся за тебя.
― Оставь свои молитвы богам и духам, Базилликус. Люди заварили этот беспорядок. Люди его и исправят.
Комната для допросов – это звуконепроницаемый белый куб в центре полуразрушенной фабрики пропаганды, окна которой были заварены. Во мраке вода стекает по сгорбленным старым машинам и питает грибок, растущий на кучах пластиковых аясов и игрушечных Авангардов.
Двое Зеленых психотехников Теодоры сидят перед прозрачной стеной допросного куба, освещенной неврологическими данными заключенного, находящегося внутри.
― Теодора, – зову я, когда мы пересекаем комнату. ― Ты прекрасный плотоядный цветок. Я бы поцеловала тебя, но это смутило бы Накамуру. Ты стоишь десяти легионов, ты самоцвет. – Мой начальник разведки носит длинный черный плащ. Ее белые волосы уложены кольцами на изящной голове, как у змеи-альбиноса. Глаза холодные и прекрасные, как родолитовый гранат, смотрят на нас.
― На самом деле, всего два легиона, но это было, когда мне было шестнадцать. – Улыбка невысокой женщины медленная и незначительная. В воздухе витает едва уловимый для моих чувств мускус. Меня слегка подташнивает. Вряд ли это совпадение.
― Они знают, что он пропал? – спрашиваю я.
― Он улизнул, чтобы пережить лишения. Вероятно, у нас есть несколько часов, прежде чем они узнают. Но они могли принять меры предосторожности.
― А утечка?
― Капает.
― Накамура, что ты делаешь? – зову я.
Она подобралась ближе к кубу для допросов. Теодора встает на ее пути и кладет нежную руку на ее нагрудник.
― Полегче, девочка. – Холидей отталкивает ее в сторону, стремясь приблизиться к Герцогу Рук, и останавливается только тогда, когда Теодора распыляет нюхательную соль у нее под носом. Выйдя из задумчивости, Холидей опускает глаза и видит, что ее винтовка снята с предохранителя. Она снова ставит ее на предохранитель.
― Простите. Я... что это было?
― Феромонные защитные механизмы, – говорит Теодора.
― ФЗМ не настолько сильны.
― Его – да. – Теодора размазывает нюхательную соль под носом у Холидей. ― Теперь ты должна быть в сознании. Скажи нам, если у тебя начнет теплеть между бедер, дорогая.
По щекам Холидей разливается румянец.
― Я в полном порядке, черт возьми.
Теодора снова поворачивается ко мне.
― Вы были правы, что мы решили использовать соли. Он также обучен психосонике. Даже моим сплинтерам приходилось надевать ушные вкладыши для фильтрации.
Я принюхиваюсь.
― Пахнет розами и маковым маслом.
Теодора впечатлена.
― Ты действительно можешь это различить? Боже, Боже. Я бы с удовольствием взяла твой нос на прогулку по лесу.
― Да, ну канализация – это интересно. Как Эфраим справился с этим человеком? – спрашиваю я. ― Эти феромоны свалили бы Дэрроу на задницу.
― Золадон, – говорит Холидей. ― Он был под кайфом в течение десяти лет.
― Конечно. Выводы по нашей гипотезе о породе?
― Нестандартный гибрид, эвномийский зародыш и либо приапийский, либо энейский сперматозоид. Что бы это ни было, из него получилась Роза очень опасного штамма. – Теодора оглядывает камеру с презрением, столь изящно выраженным губами и глазами, что я чувствую себя скоординированной, как кривоногий жеребенок. ― Даже более редкого, чем мой. Полагаю, он был выведен из селекционных пробирок Садов Гисперии.
― Гисперия. – Взгляд Холидей становится кислым.
― Ты слышала о таком? – спрашиваю я.
Она кивает.
― Однажды нас с Триггом отправили туда с заданием по уничтожению Драконов. Мы видели комнаты смерти. Именно это заставило Тригга нажать на курок и искать Ареса.
― Кажется, их называли камерами обрезки, – говорит Теодора.
― Аталантия была покровительницей, – говорю я, осматривая мужчину. Мог ли он служить ей? И служит ли до сих пор? Вся эта шарада не подходит Атласу. Но даже при отсутствии веских доказательств, связывающих Аталантию, она, конечно, достаточно эксцентрична для той, кто научился своему ремеслу в яме с шелковыми гадюками, которой являлся двор Октавии. Я знала Аталантию чуть больше года. По сравнению с ней даже Даксо казался ручным. ― Октавия часто беспокоилась, что ее эротофонофилия говорит о больших недостатках характера – хотя я не могу представить себе ничего хуже, чем получение сексуального удовольствия от казней. Айя презирала ее за это.
― А теперь у психопатки есть Золотая военная машина. – Холидей хмыкнула. ― Жаль, что любимица твоего брата разбила свой корабль на Гисперии. У нас с Триггом было назначено свидание с владельцами.
Этот Герцог Рук видел худшее, что есть в моем роду. Я испытываю к нему немалую долю жалости. Но две женщины, стоящие рядом со мной, – доказательство того, что каждый может написать свою судьбу. Я открываю свой белый ящик и направляюсь к кубу.
― Я проведу экстракцию[3] сама.
― Тебе понадобятся соли, – говорит Теодора, с опаской поглядывая на цилиндры в коробке.
― Пожалуйста. Эта лошадь предназначена только для одного человека.
***
Час спустя воздух под давлением шипит, когда дверь снова закрывает меня внутри. Стены, потолок и пол белые, но нет ни углов, ни ощутимой кривизны. Кажется, что стройный мужчина сидит на стуле за столом, подвешенным в небытии.
Даже с всклокоченными розовыми волосами и синяком под левым глазом Герцог Рук выглядит так, как я представляла себе Нарцисса: мифическое тщеславие в гибкой плоти и угловатой кости, настолько физически привлекательный, что он мог бы утонуть в собственном отражении и не жалеть о своей смерти. Уже сейчас его тело подстраивается под меня, улавливает мои пристрастия, начинает наступление на мое сексуальное влечение. Но моего отца не зря называли холодной рыбой. Дома Завоевателей, особенно мой, давно поняли, какую опасность может представлять манящий Розовый для юных отпрысков их рода. В ответ на феромональную атаку этого существа активизируются мои неврологические защитные системы. Глубоко в продолговатом мозге моя хеморецепторная триггерная зона обнаруживает феромоны, интерпретирует их как эметические агенты и передает стимулы в интегративный рвотный центр, который почти вызывает рвоту. По ощущениям это похоже на радиационное отравление. Знакомо.
Спасибо, отец.
Подавляя тошноту, я окидываю взглядом стол и вижу перьевые розовые мокасины Герцога.
― Ридачи?
Он фыркает от удовольствия:
― Вполне.
― Колибри?
― Грифон.
Я ткнула в него пальцем.
― Валькирия разорвала бы твою грудную клетку.
― О боже, жаль, что вы не в курсе. По слухам, они просто исчезли. Как карнавальный трюк. Должно быть, это вас настораживает... моя правительница.
Не совсем. Слова верны, дословно повторяют те, что он произнес, когда впервые увидел меня час назад.
Невероятная последовательность мозга.
Я давно планировала эту встречу и молилась, чтобы она состоялась до того, как Севро найдет этот главный приз. В день исчезновения моего сына мастер воровства уже скрылся в городе, когда моя Львиная гвардия прибыла в его высотку на Эндимионе, оставив после себя только его кровь. Ее опрыскали веществом, уничтожающим маркеры ДНК. Искать его было всё равно что ловить дым.
― Когда я была ребенком... – начинаю я.
― О Боже, история.
Я улыбаюсь, ощущая дежавю. Какое необычное чувство. Неужели он не замечает боли в затылке?
― Отец взял меня в гости к Вотумам. Ему очень хотелось внушить мне все тонкости дипломатии рода Вотумов. Но я была юной девушкой и легко поддавалась скуке. Я смотрела на Меркурий и не видела ни железа, ни политических интриг. Я увидела странную, жестокую маленькую планету с мастером-создателем, который превратил пустынные горы в чудеса, а джунгли – в такие глубокие и темные, что можно было подумать, будто ты потерял солнце и попал на Плутон.
― Я умоляла отца позволить мне увидеть джунгли. Просто умоляла. В конце концов даже он не смог ничего сделать, кроме как отправить меня туда. Это была нелепая процессия. Ботаники и ученые Вотумов сопровождали меня, Львиную гвардию и отцовского политика Плиния в самое сердце джунглей. Там было много странных достопримечательностей, какие ты можешь себе представить. Но была одна, которая привлекла мое внимание. Та, что напомнила мне о тебе.
― Я стала свидетелем этой сцены в сумерках недалеко от нашего лагеря. Я наблюдала за зебракором, который пил воду с берега реки, как вдруг джунгли зашевелились, и из-за деревьев выскочила кустарниковая гидра. Она задушила зебракора до смерти, а затем разжала челюсти и проглотила его целиком. Я никогда не видела ничего подобного. Она так и лежала, извращенно объевшаяся и неподвижная. Прямо там, на берегу реки. Я не могла поверить своим глазам. Но дальше было лучше. Пока оно переваривало пищу, его обнаружил одинокий муравей-сарисса. Ты, конечно, знаешь о них. Мы нашли их в твоей высотке. Вскоре муравьев стало двое. Потом десять. Потом миллион, плывущих по джунглям, как по воде. И когда гидра лежала на земле, слишком сытая, чтобы убежать, я наблюдала, как они пожирают ее, пока не остался лишь скелет вокруг другого скелета.
Он выделяет феромоны с феноменальной скоростью.
― Тебе не кажется, что нам было бы лучше без всех этих глаз, наблюдающих за нами? – мурлычет он. Его ресницы трепещут. ― Я чахну под светом. Не хочешь ли ты отключить камеры? – спрашивает он. ― Столько стресса на твоих плечах. Разве ты не хотела бы расслабиться? – Он облизывает языком верхнюю губу. ― Я могу это сделать. Ты поверишь, что вознеслась на облака Юпитера.
Я подаюсь вперед, словно притягиваемая его магнетизмом, затем сжимаю его нос и издаю пукающий звук.
В его глазах появляется горечь.
― Холодная сука.
― Пустая трата времени.
Он усмехается, потому что мое оскорбление было более убедительным, и откидывается назад.
― Все говорят, что ты самая яркая звезда на всех небесах, что твое лицо заставляет ангелов плакать, а ум способен затмить солнце, но ты всего лишь увядающее мясо, как и все остальные. Не так ли? – Он принюхивается. ― Я чувствую запах разложения. Твои сиськи уже растянулись и обвисли от деторождения, твой разум бормочет о безумии, которое поглотило твоего брата-психопата, и блуждает по судьбе твоего брошенного мужа и твоего маленького мальчика, и постепенно ты начинаешь задумываться, не трагедия ли ты вместо триумфа. – Он смеется так сладко, что можно подумать, будто он массирует мне ступни. ― Полагаю, эти недуги дают тебе возможность сделать из своего детства такую оперу. – Он хлопает глазами и подается вперед, соблазнительно приоткрывая рот. ― Честно говоря...
― Я похожа на гидру? – заканчиваю я за него. Он замирает в замешательстве, когда я краду слова прямо у него изо рта. Я продолжаю говорить то, что он собирается сказать, потому что он сказал это всего сорок минут назад. Не то чтобы он это помнил. ― Мои кости хрупкие, как фарфор. Мои нервы нежные и напряженные. Одним взмахом руки можно разбить эту хрупкую анатомию. Нет. Я не гидра. Я – муравей, а ты – жирная змея, проглотившая то, что не можешь переварить. И мы окружаем тебя, пожирая укус за укусом.
Он ошеломлен. Не понимает, как я могла предугадать его маленький монолог.
― Возможно, – говорю я в ответ самой себе. ― Возможно, ты прав. Время покажет. Но у насекомых короткая продолжительность жизни. Так что, думаю, время тоже убивает. Жесткая метафора для тебя.
Он сглатывает, пытаясь обрести уверенность, некое подобие контроля. Всю свою жизнь я приручала себя, чтобы не пугать других. Иногда бывает забавно выпустить льва на волю.
― Мы раньше встречались? – спрашивает он.
Я наклоняюсь вперед.
― Разве ты не помнишь?
Он обдумывает вопрос, его ум спотыкается о пробелы, которые я проделала в его памяти. Он качает головой. Те изменения, которые я внесла в психошип[4], имплантированный в заднюю часть его черепа, значительно улучшили результаты. Октавия была так близка к совершенству при создании своего Кресла Пандемониума. Устройство находилось в ее хранилище Полумесяца. Оно способно просматривать и изменять воспоминания. Но если кресло – это тупой инструмент, то мои психошипы – это скальпели.
― На голограммах ты действительно выглядишь такой худой, – говорит Герцог Рук, обводя взглядом мои ноги. ― Но, чтобы кресло так провисло, ты должна быть килограммов на пятьдесят больше меня. Плотность костей просто поражает. Я бы спросил, не тяжело ли плавать, но, полагаю, все пропорционально. Интересно... – Его взгляд останавливается на костяшках моих пальцев. ― Можешь ли ты разбить мне череп одним ударом?
― Как яйцо всмятку.
― Это должно быть... опьяняюще. Богоподобно. – Он восхищается этим. Он жаждет этого. Он знает, что у него никогда этого не будет. Как мой брат с любовью отца. Мне было бы плохо, если бы я не знала, какое опасное давление это оказывает на жестокую от природы душу. ― Но ты, конечно, этого не замечаешь. – Он нервно облизывает губы, отрываясь от своей игры. Он привык владеть разговором. ― Как ты думаешь, что бы произошло, если бы я был тобой, а ты – мной? Если бы мне досталось твое воинственное тело, а тебе – мой хрупкий сосуд? Как ты думаешь, хватило бы у тебя смелости поступить так, как поступил я? Ждать за дверью, не старше пятнадцати лет, гадая, кому хозяин продал твое тело?
Он уже говорил это раньше, но я позволила ему сказать это снова. Никто не должен красть у него эти слова. Это аморально.
― А потом видеть, как они входят и смотрят на тебя, как на блюдо без совести и души? Сможешь ли ты выдержать это один раз? А два раза? Удовлетворять их. Тысячу раз смотреть, как тебя пожирают, чувствовать, как они пульсируют в твоем теле, посягая на единственное, что тебе дано в этом мире, пока они не содрогнутся в экстазе и, наконец, не отступят и не посмотрят на тебя с презрением. Ты настолько сильна?
― Нет, – продолжаю я его мысль, теперь мне позволено украсть те самые слова, которые он произнес во время нашего предыдущего разговора. Чтобы речи были так похожи, он, должно быть, много раз репетировал эту встречу. ― Ты бы смогла сидеть там, где я сижу сейчас, и противостоять тебе, никогда не будучи сильным в драке? Смею предположить, что это сломило бы тебя. Но меня это не сломило. Если бы мне дали твое тело, твою жизнь, то твой самый тяжелый день стал бы для тебя скудным обедом, а я, – я коснулась своей груди, – стал бы королем всего сущего.
Он сменяет растерянность на ужас.
― Ты что, язык проглотил? – говорю я с зубастой улыбкой. ― А теперь я предлагаю тебе награду за Королеву. Ты плюешь мне в лицо. Ты говоришь, что тебе не нужны побрякушки, ты сам их заработал. Ты не моя шлюха. То, что у тебя есть, ты уже взял. То, что ты хочешь, ты возьмешь. Ты мужчина, а не крыса. А у мужчины должен быть кодекс. Но, похоже, мы две обезьяны, танцующие вокруг огня. Не разворошить ли нам пламя? Ты ведь хочешь спросить о своем мальчике, не так ли?
Его невысказанные слова из моих уст приводят его в бешенство. Но я продолжаю, мучая его, делая его крошечным.
― Его изнасиловали и скормили собакам, – усмехаюсь я. ― Кусочек за кусочком. Они начали с ног, а глаза приберегли напоследок. Даже не дернулась? Ледяное Сердце подошло бы лучше. Неужели тебе наплевать на своего сына?
Слова покинули его. Он попал в ловушку ночного кошмара.
― Конечно, мне не всё равно, но он не у тебя, – говорю я. ― У кого-то гораздо более опасного, но и гораздо более предсказуемого. – Я бросаю взгляд на свой датапад. Холидей подала сигнал. Наконец-то. Новизна улетучилась. Верность подтверждена. У меня есть то, что я хочу.
― Сука..., – шипит он. ― Как ты оказалась в моей голове? Что это?
― Отчасти я измеряю точность твоих мозговых паттернов и прогнозируемого поведения, чтобы помочь мне разработать развивающуюся технологию. Но в большей степени, я просто убиваю время.
Его красивые глаза сужаются.
― Для чего?
Наконец свет гаснет.
― Для Гоблина с Марса.
[1] Ориг. And then my brother’s best friend is gone.
[2] Ориг. Splinter (осколок, заноза, щепка)
[3] Экстракция – извлечение вещества из раствора или сухой смеси с помощью растворителя (экстрагента), практически не смешивающегося с исходной смесью.
[4] Ориг. psychoSpike