Сделка с дьяволом

33. Дэрроу. Сделка с дьяволом

― Очень жаль, что нам не удалось встретиться лично, – говорю я Аталантии. ― У меня были такие планы на твой счет.

― Да, но я не очень люблю вести беседы, когда я в невыгодном положении. И, должна признать, ты загнал меня в угол.

― Леди, я тебя поимел.

Она корчит гримасу.

― И правда, но такова наша с тобой природа. Мы оба азартные игроки. Я выиграла первую партию. Ты выиграл последнюю. Хотя, признаться, я удивлена, что у тебя хватило смелости использовать эти машины. Каких коварных замыслов требует свобода. Стоит задуматься о силе принципов, если они так часто идут на компромисс, чтобы выжить. По крайней мере, мы последовательны, а?

Я не говорю ей, что это было решение Орион. Чем больше я буду казаться чудовищем, тем больше она будет сомневаться, стоит ли ей вторгаться в Гелиополис. Сегодня она в игривом настроении, и это меня беспокоит. Я знаю, что нанес ей больше вреда, чем она показывает. Ее глаза теплого золотистого цвета, а чувственный рот напоминает мне Нидхёгга, змея из мифов Черных, который грызет корень мирового древа. Она ходит вокруг своего абсурдного золотого трона, проводя ногтями по его шипам. Змея, которую она обычно носит на шее, обвивается вокруг трона.

Она смеется над личной шуткой, а затем делает ее публичной.

― Разве ты не находишь это странным? Человеческая убежденность в том, что мы – наследники истории, а не параграфов, которые уже почти закончились. Механизм выживания, несомненно.

― Мой отец, конечно, знал обратное, – продолжает она. ― Он был еще более заядлым историком, чем Атлас, со своей маленькой библиотекой. Именно за это они и любили друг друга, знаешь ли. Мой отец умел читать на шумерском, аккадском, эблаитском, хурритском, хеттском, угаритском, первом китайском и еще тридцати двух других мертвых языках. И всё, что он из них извлек, – это отвращению к риску. Он никогда не любил ставить всё на кон, как это делаем мы. Но одна история всё же запомнилась. Он рассказал ее мне, когда я, будучи девчонкой, вздумала подраться с Айей, когда она без спроса ускакала на моем любимом жеребце солнечной крови.

Она снимает змею с подлокотника кресла и позволяет ей обвиться вокруг шеи.

― В 280-275 годах до нашей эры молодой царь осмелился противостоять растущей Римской Республике. – Ее палец скользит по змее, когда она движется. ― Этот царь был любим своими людьми и сведущ в битвах. Очень похож на тебя. К удивлению всего мира, он добился первых успехов в борьбе с легионами. Он поразил их страшными зверями из варварских земель. – Змея поднимает голову к лицу Аталантии. ― Боевые слоны и тому подобное. Но эти битвы дорого обошлись царю. Он не мог призвать больше людей из своих земель. А слонов так мало. В отличие от них, римляне могли черпать силы из неизмеримого источника. – Рот змеи медленно раскрывается перед Аталантией. ― Царь вскоре понял это и, когда его поздравили с победой, воскликнул: «Если мы еще хоть раз победим в битве с римлянами, мы будем полностью уничтожены». – Аталантия вытягивает язык, чтобы взять самый маленький укол с правого клыка змеи. Она вздрагивает, когда микродоза яда проносится по ее кровеносной системе. Ее голос становится всё более чувственным, когда она скользит к креслу и погружается в его объятия. ― Я полагаю, ты знаешь имя этого царя?

― Пирр, – отвечаю я. ― Не волнуйся. Я не тратил ваши налоги, чтобы получить плохое образование.

― Полагаю, ты знаешь, что произошло дальше?

― Рим уничтожил Пирра из-за его побед. Но есть одна проблема. Вы ведь не Рим, не так ли? – говорю я.

― Мы больше, чем Рим. Может, ты и ранил мои легионы, но мой флот уничтожил бы армаду Скипетра десятилетней давности. С резервами на Венере мои легионы превосходят постоянную армию Октавии. В ее время мы были лишь тенью самих себя. Крошечная часть нобилей со шрамами, сдерживающая болезненное ожирение эльфиков. Но ты обострил наше возможности. Ты дал мне новое поколение солдат, которые хотят лишь одного – стать рукой, убившей Жнеца. Первые уже в бою. Через четыре года полумиллиону исполнится шестнадцать. Ты знаешь о протоколах размножения, которые мой отец объявил законом после падения Луны. Шестьсот тысяч тройняшек, выращенных с одной целью: подчинение.

― Я говорил не о Сообществе, Аталантия. Я говорил о тебе. Тебя недостаточно. – Она улыбается, приветствуя критику. ― Просто наименее любимая дочь мясника. Полагаю, ты убедила себя, что это потому, что тебя не понимали. Механизм выживания, я полагаю. Но я знал Магнуса. Я боролся с ним почти десять лет. У нас были подобные беседы. Хотя он никогда не болтал, как ты, у нас было взаимопонимание – не распылять каждый участок земли, который мы не могли захватить.

― Твой отец не просто не понимал тебя, Аталантия. Тебя просто не любили. Айя была его гордостью. Мойра была его радостью. А ты просто... была там со своим шелком и венерианскими оргиями. Притворялась, чтобы привлечь внимание. А теперь ты – его последнее средство. Жалкая последняя фраза в семейной саге, которая уже почти закончилась. – Ее рот приобретает злобное выражение. ― Даже если ты победишь нас здесь, мир изменился, и тебе в нем нет места.

― Нет, – огрызается она. ― Ваша цивилизация – неуклюжая конструкция. Получив свободу, каждый человек будет искать свое удовольствие. На самом деле, лишь немногие люди находят удовольствие в войне. Значит, вашей цивилизации война не нужна. Наша цивилизация – эффективный двигатель. Она хочет того, чего хочу я. И чего же, по-твоему, я хочу?

Она улыбается. Не потому, что уверена в своей правоте, а потому, что знает что-то, чего не знаю я. Для женщины с такой сомнительной репутацией до того, как всё это началось, она изменилась. Легкомысленность исчезла. Но капризная жестокость, свойственная ее духу, осталась, укрепившись благодаря обучению у отца и сотрудничеству с Атласом.

― Может, ты и одержал победу, но твое положение безнадежно. Ты топчешься на месте, – говорит она. ― Я понимаю, что это имеет смысл, учитывая то, что ты знаешь. Ты веришь, что твоя жена придет за вами. Что она и Севро спасут вас, как всегда. У меня тоже есть вера. Я верю в красоту превыше всего. И я считаю, что ваша религия демократии – это болезнь. Болезнь, которая обманывает вас. Она пожирает себя каждый раз, когда заражает цивилизацию – Афины, Американскую империю, индейцев. Я предложила отцу, что разоблачение этой болезни прижжет ее гораздо сильнее, чем военные действия. Он сомневался. Жаль, что он так и не увидел, как грехи прошлого воплощаются в жизнь.

Аталантия хлопает в ладоши, и ее лицо исчезает, чтобы показать мою жену, выступающую на сцене сената. Она выглядит моложе, чем я помню. Чистая и ослепительная, в то время как мой мир превратился в сплошную пыль. На самом деле всё кажется абсурдно белым и чистым – мантии сенаторов, мрамор, сам воздух. Поднимается Даксо, а затем мой старый друг Танцор. Я чувствую, что что-то не так, задолго до того, как из его рта брызжет кровь. И с жутким страхом, перерастающим в отвращение, я наблюдаю, как сенат превращается в нечто более ужасное, чем я мог себе представить. Толпа пожирает оптиматов.

Они даже поют песню Эо, когда несут мою умирающую жену в море окровавленных рук. Я смотрю на нее, на голову Даксо, которую, словно резиновый мячик, швыряют в толпе. Однажды я уже испытывал подобное, когда Эо раскачивалась на виселице. Как будто рухнула основа моего существа, и я на мгновение осознал реальность своего существования. Без этой женщины нет жизни. Есть только холодный мир и уродливые существа, которые дерутся за его объедки.

Я похоронил свою жену в Ликосе.

Я снял ее с виселицы и положил ее останки в грязь сада, который мы нашли вместе, зная, что это будет моей смертью.

Но то был мальчик.

Мужчина сломлен, но ему не позволено сломаться. Я моргаю, наблюдая, как зал сената превращается в шквал световых частиц, которые складываются в лицо моего врага.

― Твоя работа?

Она дотрагивается до своей груди.

― Субподрядчик. В поисках виновника я предлагаю тебе поискать его поближе к дому. Даже я не смогла бы отравить тоги стольких сенаторов. Интересно, что они использовали. В любом случае, я называю это Днем Красных Голубей. – Она с жалостью хмурится. ― Бедный маленький Сизиф, который так долго толкал этот валун в гору. В каком-то смысле это прекрасно – видеть, как человек борется с естественными законами. Видеть, чего может добиться человеческая воля. И видеть твое лицо сейчас. – Она вздрагивает от чистого удовольствия. ― Никаких предательских гримас. Никаких микровыражений скорби. Просто упрямство, несмотря на ужас, царапающий твои глаза – обреченная армия, потерянный ребенок, мертвая жена. – Она грозит мне пальцем, унизанным кольцами. ― Это и есть нобиль со шрамом. У него гораздо больше весомости, чем у всех этих грызущихся крыс демократии.

― Полагаю, ты будешь передавать это моей армии, – раздается пустой голос из моего рта.

Она пожимает плечами, как бы говоря, что это не в ее власти.

― Я не посмею прервать демократический процесс. Разве Виргиния не сказала однажды, что прозрачность – это основа всего? Бедняжка. Все эти годы ты, должно быть, чувствовал себя в такой ловушке. Зная, что нужно сделать, но не имея возможности сделать это из-за людей слабее тебя. Если бы ты просто направил свои легионы в сенат вместо того, чтобы гоняться за моим отцом, ты мог бы победить. Получив власть, ты мог бы переделать мир с женой по своему усмотрению и посадить на трон своего сына. Но в этом и заключается благородная ложь демократии, не так ли? Вера в человечество, даже если оно – вопящая, эгоистичная толпа. Я люблю людей, правда. Но человечество... – Она вздрагивает. ― Я хотела, мне нужно было увидеть твое лицо, когда ты понял, что мы были правы с самого начала. Это истинная красота.

Моя жена мертва? Если не мертва, то вот-вот умрет от рук маньяков? Кто ими руководит? Публий? Кажется невозможным, чтобы Танцор был мертв. Что тогда с моим сыном? Кто же тогда я? Настолько целеустремленное существо, что оставил жену и ребенка на растерзание толпе? Я убедил себя, что мой долг – здесь, и было бы эгоистично вернуться на Луну. Я обманывал себя, заставляя верить в добродетели Республики, которая на самом деле не что иное, как притворство. Было ли это лишь предлогом для того, чтобы я продолжал свой кровавый путь?

― Виргиния не придет, – говорит Аталантия. Ее голос звучит резко, она устала играть. ― Севро не придет. Никто не придет. Разоружи свое войско. Собери своих людей к югу от города. Опусти щиты. И с достоинством покорись своей судьбе. Если ты это сделаешь, я обезглавлю тебя и твое верховное командование с подобающей церемонией. Остальных твоих людей пощадят и привлекут к труду в соответствии с их природой для восстановления планеты, которую вы оставили в руинах. Если ты покончишь с собой, это предложение для твоих людей будет утрачено. Если ты отвергнешь мое предложение, я сброшу на Гелиополис атомику и убью всех мужчин, женщин, детей и собак на двести километров. Даже тараканы не выживут. Это единственная милость, которую ты получишь.

― Блеф, – машинально говорю я.

― Прошу прощения?

― Рея – это одно. Но это Гелиополис.

― Гелиополис, Гелиополис, Гелиополис. Это усыпальница. Реликварий прошлого, сколько бы этот предатель Глирастес ни рассуждал о его достоинствах. Всё, что мне нужно, – это металл в этих горах, твоя жизнь, жизнь этой суки Телеманус и этого уродливого Оранжевого ублюдка. – Она колеблется. ― И твоего красавца Коллоуэя на поводке. Что касается Меркурия. – Она гримасничает. ― И Марса? Гелий можно добывать хоть в аду, мне всё равно. Пока вода в моей ванне теплая, я ничего не замечу.

Ужас от того, что целое поколение Алых будет трудиться на облученной пустоши, переполняет меня. Мутация. Смерть к тридцати годам. Это не может закончиться так.

― Ты не правительница, – говорю я категорично. ― Ты просто клей. Клей, который едва держит вместе Двести. Если ты уничтожишь Гелиополис, Вотумы тебя осудят. Сколько людей из Двухсот будут гадать, что ты сделаешь с их городами? Как бы Юлия ау Беллона отнеслись к тому, что ты распылила Олимпию? Как бы Картии отнеслись к грибовидному облаку над Гармонией?

― Нет, – говорю я с нарастающим гневом. ― Если ты сбросишь на нас атомную бомбу, ты будешь смещена. Но ты должна уйти. Не так ли? Так отчаянно, что ты чувствуешь это всем своим существом. Республика в смятении, ты могла бы вбить в нее гвоздь, если бы только могла использовать свои корабли. Но они застряли здесь, охраняя меня, как двухметровые жестянки. Это потому, что я отправил Минотавра на Венеру? Или дело в чем-то другом? А может, дело в том, что сколько бы ты ни посылала за мной рослых молодых Золотых, всё, что ты получаешь взамен – это груды мяса. Тебе нужно, чтобы мы сдались, потому что ты боишься меня, а еще больше боишься сама стать Пирром.

― Возможно, – говорит она. ― Но это твоя ставка.

***

Я воспроизвожу разговор между Аталантией и мной офицерам моего верховного командования. Брюзга сидит на балконе снаружи, его пустынные тени скрывают глаза. В командном пункте нет помощников, кофе забыт на приставном столике. День Красных Голубей транслируется на всех экранах Гелиополиса, где есть питание. Это единственный сигнал из-за пределов нашей клетки. Они насмехаются над нами с орбиты. Но этот разговор – главное. Изображение растворяется, оставляя тьму на лицах моих командиров. Харнасс опускается в кресло справа от меня. Тракса смотрит на муху, висящую над виноградной лозой у окна. Она не разговаривает с тех пор, как узнала о смерти Даксо. Это известие потрясло ее так, как ничто другое. Что с ее матерью, отцом, сестрами?

― До сих пор... – Мой голос предает меня. Я прочищаю горло. ― До сих пор наша стратегия основывалась на убеждении, что Республика уже на подходе. Я не считаю... практичным продолжать следовать этому предположению. У меня есть основания полагать, что Публий – агент Аталантии. Или что события, произошедшие в сенате, были плодом ее замыслов. «Вокс попули» скомпрометированы. Я бы предостерег вас от признания авторитета любого элемента на Луне. – Я смотрю на Харнасса, зная, что Аталантия, скорее всего, передаст ему сообщение от Публия и уцелевшего сената с требованием сдаться.

― Мы получили предложение, рассчитанное на двадцать четыре часа. Предложение, на которое у нас нет причин полагать, что наш враг его выполнит. – Я делаю паузу, зная, что то, что я собираюсь сказать, – правда, но тем не менее чувствуя себя трусом. ― Я не верю, что смогу проложить беспристрастный курс, учитывая сложившуюся ситуацию. – Я машу рукой, когда Тракса и еще несколько человек поднимаются со своих мест в знак протеста. ― Просто дайте мне закончить. – Коллоуэй и Харнасс остаются абсолютно неподвижными. Из них двоих я не могу сказать, кто выглядит хуже, хотя пилот-истребитель определенно пьян. Я слышал, что Брюзге пришлось вытаскивать его из борделя, чтобы доставить сюда. ― Армия – это не демократия. Но, учитывая нашу ситуацию, я не считаю, что она должна быть деспотией. – Я пытаюсь оглядеть сидящих за столом, но мне трудно встретиться с ними взглядом. Я попался в ловушку Аталантии. Я привел их сюда. Я посеял семена конца моей жены и конца нашей Республики. Возможно, я сделал это не один, но это не имеет значения. ― Большинство из вас служат в этой армии столько же, сколько и я. Это такая же ваша семья, как и моя. Вам решать ее судьбу. Я приму любое ваше решение. Единственное, что я прошу, – чтобы вы принимали решение, исходя из того, что лучше для наших людей, а затем и для Республики.

С этими словами я оставляю Траксу, Харнасса, Коллоуэя, Брюзгу и остальных членов верховного командования в главном военном зале решать мою судьбу и судьбу Свободных легионов. Я иду по нижним балконам, где ночной туман стелется по каменным стенам. Волны разбиваются о корни здания. Оба здания были созданы человеком. Возможно, сначала в надежде дать нашему виду новый дом для жизни и любви. Но со временем, не знаю когда, их создание превратилось в тщеславие, и в тени этого тщеславия человек стал меньше, потому что имел больше. Меньше из-за того, что овладел ключами творения, приняв себя за бога, который меньше заботился о своих людях, а больше о том, чтобы его творения пережили века.

Поступил ли я так же?

С громким хлюпаньем черная вода отступает назад, обнажая работу, которую она проделала с корнями камня за все эти годы. А затем волны разбиваются о берег. Пещерное одиночество поселяется в моей груди, где когда-то была только цель, в которой было слишком мало места для моего мальчика и моей жены.

Я возвращаюсь в свою комнату и достаю из багажа ключ Пакса. Обернув цепочку вокруг шеи и удерживая ее в руках, я смотрю в потолок.