92. Лисандр. Кладбище тиранов
― Вы уверены что хотите, чтобы я оставил вас здесь одного? – Глаза Рона изучают искривленный горизонт Ладона. Пита стоит за его спиной перед моим личным шаттлом. ― До свадьбы Аякс будет искать любую возможность...
― Аякс на Земле. Это должно быть сделано.
― Но, господин... – Он снова смотрит на пир. Посреди пустыни, на огромной дюне, по обе стороны от длинного стола, уставленного яствами на двадцать человек, расположены два широких дивана из пурпурного шелка и необработанного дерева. ― Вы уверены, что это безопасно?
― Я не думаю, что мой гость будет уважать меры предосторожности.
― А вы уверены, что он придет?
Я смотрю на пустыню.
― Лучше спросить, существует ли он вообще.
― Что вы имеете в виду?
― Неважно. Вернись за мной через два часа, – говорю я. ― Если от меня останется больше, чем кусок, собери мои останки и запусти их на солнце. – Я протягиваю ему датадроп. ― Мое завещание. У Глирастеса тоже есть копия.
Глирастес, взявший этот день на разведку места для новой библиотеки в Пане, был бы в ярости, если бы узнал, что я здесь, в пустыне, вместо того чтобы следить за восстановлением Тихе, но, несмотря на то что он думает, ему нет нужды знать обо всех моих делах.
После некоторого колебания Рон отдает честь и заходит в шаттл. Пита остается позади.
― Ты понимаешь, что делаешь? – спрашивает она. ― Он ненормальный человек.
― Ты боишься его, Пита?
― Да.
― Как и все остальные. – Она всё понимает, вспоминая свой совет в монтажном отсеке Аннигило. Но ей это не нравится.
Вскоре шаттл исчезает из виду. Я сижу на одном из диванов и потягиваю охлажденное вино. После откровений Калиндоры мой внутренний мир разрушился. Но нити клятв, верности и истории, которыми меня пытались задушить, разорваны. Теперь я знаю правила, бабушка.
Их нет.
Наконец-то я чувствую себя свободным.
Здесь, после битвы за Меркурий, я чувствую, что передо мной открываются широкие горизонты возможностей. Свободные легионы разбиты. Дэрроу в бегах. Луной управляет безумец. Марс растоптан Черными. Земля пала перед Окраиной и Сообществом.
Чувство ничтожности и вины, которое я позволил Кассию внушить мне, не исчезло, но остается на задворках моего сознания как напоминание о судьбе, которую может принять человек, если он позволит милосердию других определять его. Милосердие Дэрроу много лет назад, милосердие Кассия, ставшего моим защитником, последнее завещание Калиндоры – всё это проистекало из тщетной попытки возродить честь, которой они давно пожертвовали по той или иной причине.
Та самая честь, которую проповедовал Лорн, написав легенду кровью. Та самая эгоистичная честь, которую Ромул сохранил, прежде чем бросить свой народ в самый тяжелый час. Та самая честь, которая привела меня к помолвке с Аталантией, и позволила мне обмануться мыслью, что честь – это личное самопожертвование.
Моя бабушка была самым хитрым человеком, которого я когда-либо встречал, но всё же она ошибалась. Она считала, что в мире нет места чести. Я не могу с этим полностью согласиться. Именно ее жестокость подрывала основы ее власти и отравляла всех, кто ей служил.
Именно жестокость Аталантии делает меня жертвой таких, как она. Разве это благородно – убить ее ради моей матери? Благородно ли втягивать нас в гражданскую войну? Благородно ли выполнить обещание подчиниться любой ее прихоти? Благородно ли быть зажатым между ее ног ночь за ночью, чтобы Золотые могли обрести единство?
Думаю, нет.
Думаю, что, как и во всем, честь лучше ценить в меру. Как и жестокость.
В конце концов, нет преступления без суда.
Вопль гравиботов нарушает мою тишину. Прибыл мой гость. Он не плод моего воображения. Он реален и ужасен. Его марсианская броня излучает солнечный жар, пока он не ступает в прохладу, создаваемую подготовленным мной импульсным пузырем. Он оглядывает стол из-под рогов своего шлема.
― Мираж лучшего качества никогда не украшал эту заброшенную могилу амбиций и воинственных людей, – заявляет он, не снимая шлем. ― Выпивка из элизийского красного, земного борда, меркурианского солетто. Закуска из сырых устриц, сваренное в вине свиное вымя, засахаренные орехи, оливки, азероли, мушмулы и юцеллума. Простое блюдо из дрозда, фаршированного орехами и травами, и паштета, оленины с чесноком, дикого кабана, политого медом, фаршированного сушеным инжиром, соусом гарум и... неужели мои глаза обманывают меня?
Его огромный шлем осматривает центральное блюдо.
― Заяц, украшенный крыльями павлина – нет, это благородный пегас! И, не забудем про десерт из лунного фризе со льдом, тактуна, шоколада с орехами и белого пудинга.
Он смотрит на меня. Этот металлический шлем впечатляет и наводит ужас.
― Вот это пиршество! Пир, достойный завоевателя, гурмана, ученика самого Апиция, да еще на фоне такого великолепия. – Он машет рукой в сторону пустыни. ― Да, да! Наконец-то мне оказали должное уважение.
― Если я чему-то и научился, так это тому, что нельзя просто так вызвать Минотавра, – отвечаю я. ― Прошу тебя оказать честь и присоединиться ко мне, полагаю, у нас есть общие темы для обсуждения.
Он снимает шлем и откидывается на спинку дивана. Его лицо напоминает злого ангела. Мужественное, подозрительное, довольное и загорелое от того, что, как я полагаю, он считает своим отпуском в пустыне. Он заглядывает под стол насмешливыми глазами.
― Мерин или жеребец, патриций?
― Разве тебя не было там, когда меня пытали? – спрашиваю я.
― Я насмехался над твоим союзом с Фурией, а не над твоим времяпрепровождением с Горгонами, – говорит он. ― Как хорошо я знаю безграничные глубины ее прожорливого аппетита. Хотя я слышал, что Аякс заполнил те дыры, которые оставило мое отсутствие. Теперь ты стремишься сделать то же самое. – Он усмехается. ― Но, да, я был снаружи пещеры и ждал, слушая с помощью своего высокотехнологичного беспилотного оборудования, как Рыцарь Страха занимается своими делами. Признаюсь, я подумывал о том, чтобы нанести удар, когда ты похитил его для своих целей. Такая возможность редко выпадает в этой опаснейшей игре. Но шоу... о, шоу было слишком интересным, чтобы его прерывать. Полет через пустыню навсегда останется в янтаре в глубинах моего сознания. – Он наклоняется вперед, очень искренне. ― Прошу прощения за то, что утверждал, будто тебе не достает театральности. Всегда приятно ошибиться. – Он поглаживает свою пурпурную нагрудную пластину. Виноградные лозы его дома в Фессалонике тянутся к горизонту, позолоченному серебристым солнечным светом. ― Увы, моя броня сдохла от этого адского электромагнитного импульса. Мне еще предстоит выяснить, почему защита не сработала с этим устройством. У меня много вопросов к Глирастесу. Много вопросов, на которые я должен получить ответы.
― Они могут подождать. Признаться, я удивлен, что ты не стал свидетелем нападения на Землю. Большая часть твоей добычи была в игре.
― Мой путь к карьере пролегает через этот момент, – говорит он. ― А после Дождя Праха? – Он выглядит обиженным. ― После бокала фессалоникийского кьянти 21-го не принято полоскать рот сангрией. Я видел тридцать миллионов человек в смертельной схватке. О, моя потребность в жестоком театре вполне удовлетворена. В любом случае, это было жалкое зрелище. Флот «Вокса» лениво взирал со своего наблюдательного пункта над Луной, как Аталантия притворилась, что отступает, и повела флот Земли прямо на атакующую группу Окраины. Единственное, что представляло интерес, – это увидеть, как сын Ромула ведет своих коммандос на поверхность, чтобы опустить генераторы щита. Ну и экземплярчик же он. Возможно, у нас появился новый игрок на сцене.
― Что ж, надеюсь, у тебя еще есть место для театра иного рода, – говорю я.
Огромный механический стон разрывает небо, заставляя посуду и песок дюны бешеного биться. Звук несется к нам потоком децибел, и кажется, что его поток поглотит дюну. И вот он уже над головой, и Аполлоний усмехается. Огромная масса закрывает небо. Медленно в темноте вырисовывается тонкий клин голубого цвета: две огромные каменные ноги проносятся сквозь полуденный зной. Это лишь самые нижние части древней массы, поднятой в воздух шестью тяжеловозами. Тяжеловозы ползут по небу и вскоре начинают опускать свой груз.
Статуя огромна. Ее лицо, изрезанное бурями пустыни и изрезанное мишенями стрелков Восстания, усмехается над нами, словно говоря: «Вы считаете себя достойными?».
Каменные губы моего первого предка, Силениуса ау Луны, кривятся в презрении, когда он занимает свое законное место под солнцем. Тягачи отпускают буксирные узы. Правитель качается. Его каменные ступни погружаются в песок. Пыль из его недавней могилы осыпается с плеч, носа и складок мантии, образуя развевающийся плащ. Когда пыль рассеивается, он неподвижен и торжественен среди своих могучих собратьев. Два десятка правителей стоят в пустыне, образуя круг диаметром десять километров.
Это театр, достойный Минотавра. Он хлопает в ладоши, как восторженный чудовищный ребенок.
― В каждом человеке можно найти тщеславие, жестокость, гордость, все или некоторые из пороков и недостатков, присущих Homo aureate, – говорю я. ― Но вместе они представляют собой нечто большее, чем их отдельные части. Каждый из них был хранителем своего времени, образуя цепь порядка, которая вела человеческий дух из темных веков войны через семьсот лет экспансии[1] и роста. В конце концов они ошиблись. Каждое маленькое разложение порождало другое, более развитое и сильное, пока естественная эволюция этого разложения не привела к упадку и оцепенению, а также смерти всех империй: аристократии. При таком упадке, как можно было не ожидать появления нового хищника?
― Дэрроу. – Аполлоний улыбается. ― Моя главная добыча.
― Верно. Я не буду таким, как они. В их тени я создам нечто большее, нечто более сильное, нечто более справедливое. Но, похоже, ничего справедливого из справедливости не получается.
― Меня не волнует ни справедливость, ни все твои вычурные добродетели, – заявляет он, взмахнув бронированной рукой. ― Они для простаков. Никакая мораль не сдерживает мой безграничный разум, кроме моего слова. Ты знаешь, чего я хочу, маленький любовничек.
― Аталантия, Аякс, Атлас. А затем Дэрроу.
― И Мысленный взор, – произносит он с голодом.
― Я могу дать тебе это и всё остальное, но мне нужно кое-что взамен.
Он откидывает свою огромную массу назад.
― Осмелюсь спросить? Что я должен принести в жертву на алтарь ради радости моего сердца?
― Ничего. – Его глаза сужаются. ― С тобой плохо обращались, тебя не понимали и предавали. Ты видел, как я страдаю от того же. Мы похожи, Аполлоний. Жаль, что мы так одиноки. – Я откидываюсь на спинку кресла и потягиваю вино. ― Могу я спросить, интересует ли тебя правление?
― Оно навевает на меня скуку, как и этот разговор.
― Я знаю, как ты умрешь, Аполлоний.
― Ооо, намного лучше. Как?
― Ты умрешь верховным хищником этого мира, запятнав его своей легендой и кровью своих врагов. И когда в старости ты сядешь под платанами[2] Фессалоники, чтобы умереть, ты будешь знать, что отправляешься в Пустоту, не обремененный своими завоеваниями, не скованный ответственностью за правление, но легкий, как эфир, связывающий небеса, когда ты пьешь свое фессалоникийское красное вино и вспоминаешь врагов, которых ты поставил на колени.
Он очарован.
― И с кем же я буду предаваться воспоминаниям?
― С союзником, который не просит ничего, кроме твоего клинка и хитрого ума, который снимает с твоих плеч бремя правления и освобождает тебя от верности, от всех клятв, кроме той, в которой ты дал слово стоять рядом с ним против миров.
Я протягиваю руку. Улыбаясь, он берет ее в свою огромную перчатку. Его глаза пылают от возбуждения.
― За трепет миров, – шепчет он.
Вместе мы смотрим на кладбище тиранов. В дни, предшествовавшие Восстанию, жители Меркурия приходили сюда и следили за вытянутыми руками статуи, которые в полночь указывали на Луну, чтобы напомнить им, где находится истинная власть.
Когда я нашел статуи, они лежали в грязи, покрытые военными машинами и кровью. Их руки указывали во все стороны. Теперь, перестав быть ссорящейся массой в общей могиле, они снова стоят вместе. Они вместе указывают на небольшой участок неба, где в полдень вокруг солнца кружится далекая сфера, кажущаяся не больше песчинки. Они указывают, чтобы напомнить моему гостю и всему Меркурию, что наша задача еще не выполнена.
Они указывают на Марс.
Посвящается Лили
[1] Экспансия – процесс активного продвижения, расширения или распространения чего-либо в новые сферы, территории или области.
[2] Платан (лат. Platanus) – род деревьев, единственный ныне существующий представитель семейства Платановые. Платаны представляют собой высокие листопадные деревья с густой широкой кроной.