34. Лисандр. Тени войны
― Ты бодрствуешь или спишь, Лисандр?
Я не в пустыне.
Я на озере Силена.
На вечнозеленых деревьях лежит снег. Камни скользят под ногами. Ноги дрожат, когда я поднимаюсь по лестнице, ведущей от озера к дому. Я роняю камень размером с мой живот на вершину каирна[1]. Мои руки в крови и дрожат. Это было зимой после смерти моих родителей.
Я поднимаю голову и вижу суровое лицо бабушки.
Я боюсь ее, но отчаянно нуждаюсь в ее одобрении. Даже сейчас, зная, что она сделала, мальчик в воспоминаниях не может ее ненавидеть. Он слишком боится, чтобы ненавидеть.
Я думал, что эта неделя будет только для нас с Айей. Я никогда не могу побыть с ней наедине. Аталантия взяла Аякса в Эхо-Сити, чтобы посмотреть на водные гонки. Я думал, что мы с Айей возьмем лошадей на север, но бабушка вернулась с Гипериона, чтобы продолжить мои уроки.
От нее никуда не деться.
― Я задала тебе вопрос.
― Я не сплю.
― Так ли это? Сколько ворон на деревьях, которые растут вдоль ступеней?
Я обращаюсь за помощью к Айе. Она спокойно наблюдает за происходящим со своего места на поваленном бревне.
― Ты будешь обращаться к Айе каждый раз, когда тебе понадобится помощь?
― Я не знаю, сколько здесь ворон.
― Не знаешь? – Я смотрю вниз. ― Никогда не проявляй стыд физически. Посмотри на меня. – В ее лице нет злости. И никогда не было. ― Сколько здесь сов? Ястребов? Белок?
― Я не знаю, бабушка.
― Ты действительно думаешь, что уже заслужил право использовать сокращения? – Она наклоняется вперед. ― Почему ты не знаешь? Я отвечу, поскольку твой язык свинцовый. Твой разум спал. Ты хотя бы знаешь, сколько здесь ступеней?
― Четыреста тридцать один.
― А сколько поворотов?
― Семнадцать.
― Ты уверен?
― Да, бабушка.
― Хорошо. Хоть что-то ты знаешь. Подними камень. – Я повинуюсь. Он весит в два раза меньше, чем мое тело. ― Закрой глаза. И беги обратно по ступенькам.
― Октавия... – шепчет Айя.
― Ты уже испортила свое неотесанное отродье, Айя. Давай не будем портить это. Что-то случилось, Лисандр? Ты сказал, что здесь четыреста тридцать один шаг. Сколько раз ты их пробежал? Тысячу? Десять? Это не должно составить труда. Начинай.
Я устремляюсь вниз, зная, что могу это сделать. Я могу произвести на нее впечатление. Мои шаги уверенны, даже на льду, даже с весом. Я вижу ступени, выжженные у меня на веках. Я преодолеваю триста двадцать один шаг, прежде чем на ступенях начинается движение. Движение с треском врезается мне в лицо. Я теряю равновесие. Вес камня неумолим. Он тянет меня вперед.
Когда я открываю глаза, я нахожусь у подножия ступеней. Кость моей правой руки вылезла из кожи. Она выглядит странно бледной. Я начинаю дрожать. Айя рядом со мной, держит меня. По ступенькам спускается моя бабушка.
― Айя.
― Его кости еще не полностью...
― Айя.
Айя отпускает меня, и я лежу на снегу, глядя на бабушку.
― Встань. – Я с трудом поднимаюсь на ноги и смотрю ей в глаза. ― Почему ты упал? – Я не могу говорить от боли. ― Опустись в свой Мысленный взор. Сосуществуй с болью, а затем позволь ей сфокусировать твой внутренний зрачок.
Я делаю то, что она требует. Боль не уменьшается, но она больше не затуманивает разум. Ее поток стягивает мой разум и заставляет сосредоточиться на воспоминаниях. Конечно, я нахожу переменную, которая находится в стороне. Легкий хруст, когда я спустился на триста шестнадцатую ступеньку. Как раз перед воронами.
― Ты положила на ступеньки корм для ворон, – шепчу я.
― Хорошо. Но разве ты не контролируешь свое тело? Почему ты позволил мне диктовать, куда тебе падать? Если бы ты был в сознании, то почувствовал бы, что вороны больше не сидят на деревьях. Ты бы почувствовал семена под ногами и приспособился к новому варианту. – Она наклоняется. ― У тебя такой же мозг, как у меня. Вот почему ты мой наследник. Вот почему я сделала тебя своим сыном. Но ты никогда не должен позволять своему разуму спать. Твой Мысленный взор должен блуждать без отдыха. Даже когда ты говоришь, ешь, двигаешься, ему недостаточно просто собирать данные, он должен переваривать их как подфункцию, иначе ты что-то упустишь и станешь рабом другого.
Она опускается на колени и смотрит мне в глаза.
― Тебя знают. Другой всегда будет стремиться обуздать тебя. Кулаками. Поцелуями. Уловками. – Она смахивает снег с моих плеч, и в ее глазах появляется боль. ― Трагедия одаренных в том, что они верят в свое право на величие, Лисандр. Как человек, ты имеешь право только на смерть. – Она встает. ― Так ты бодрствуешь или спишь?
― Бодрствую.
― Докажи это. Еще раз.
Я иду, зависнув между прошлым и суровой реальностью пустыни. Здесь есть боль. Больше, чем я думал, это возможно. Левая половина моего лица представляет собой месиво из расплавленного мяса. Она распухла от жидкости, которая растягивает кожу до разрывов. Гной просачивается сквозь повязку, которую мне помогла наложить Калиндора. Мой левый глаз ослеп и вытек. Куски расплавленного металла затвердели на большей части раны. Не видя своего отражения, я могу лишь представить себе весь этот ужас.
Всё, что я могу делать, – это идти.
Шаг за шагом по твердой почве. Воды больше не осталось, чтобы поделиться с нашей потрепанной группой. Если в умеренном климате я мог бы прожить без нее девять дней, то пустыня и моя рана сговорились высосать всё до капли.
Я долго не протяну.
Я не могу отделаться от ощущения, что за нами следят. Что-то наблюдает из пустыни.
Трудно сказать. Еще больше групп, подобных нашей, бродят по плайе, исчезая за пеленой пыли. В любом случае, не стоит собираться вместе с заблудшей пехотой. Припасы иссякают. Изможденные группы бредут к своему мнимому спасению. Но все мы – лишь сгоревшие тени войны.
Поле боя было много дней назад, но оно преследует меня, как призрак, все эти дни. Возможно, именно это я и чувствую. Ощущение сломанной судьбы. Ужас перед полем боя. Два звездных снаряда прижимают меня к земле. Изуродованные люди и металл, устилающий землю. Сражение продолжилось вскоре после того, как я проснулся. Его шум отдавался эхом, как далекий гром, и всё, что я мог делать, – это лежать с наступлением ночи, прислушиваясь к бреду умирающих.
Когда солнце скрылось за горами, ночные хищники пришли полакомиться мертвецами. Их глаза светились, как монеты, когда они питались. Я слышал стоны людей, когда их утаскивали в ночь. Затем с мрачных гор спустились человеческие падальщики, чтобы разобрать тела и забрать электронику и оружие. Головы были покрыты пыльной тканью и серебряными очками. Мальчик со сварочной горелкой пришел за моими сигилами. Помню, была перестрелка. Потом знакомые лица.
Думаю, это были Рон и Калиндора, которые освободили первых из нас. Боль поглотила меня, и теперь мне трудно вспоминать. Но я знаю, что Калиндора увела меня прочь от бойни, туда, где выжившие обменивались водой из тайников в скафандрах и перевязывали раны. Рон сказал, что вернется за нами, как только они освободят из скафандров больше преторианцев.
Но он так и не вернулся.
Мы спрятались в предгорьях, лишенные храбрости, когда солдаты Восстания высадились в полном составе. Мы были слишком слабы, чтобы противостоять им. Поэтому мы наблюдали, как они схватили Рона и наших товарищей и под дулами автоматов посадили их на шаттлы. Они отправились на юг, в Гелиополис, я полагаю.
Аякс проиграл.
Я не испытываю от этого никакого удовлетворения. Сколько людей погибло из-за алчности Аталантии? Ради славы Аякса? Ради победы Дэрроу?
Несколько дней мы шли, держа курс на север в надежде найти патрули Сообщества. Вначале нас было тридцать. Потом стало семьдесят, когда остатки разбитых легионов Аякса догнали нас, прежде чем их ботинки или байки пришли в негодность. На второй день Цицерон и четверо его Золотых нашли нас в овраге. Они присоединились к нам без комментариев, выбросив всё, кроме оружия и ранцев с водой. Правда, позже мы узнали, что Аякс бежал с поля боя, когда ситуация изменилась, и лишь немногие из его людей спаслись.
Черные из легиона Скорпиона первыми погибли от жары. Затем многие Серые, включая моих преторианцев. Только самые выносливые из них теперь ковыляют с нами. У нас мало воды.
Осталось семь Золотых, включая Калиндору и Цицерона. На западе горные вершины катятся по волнам искаженного жаром горизонта. На востоке простираются пустоши, словно это всё, что существует. За облученными облаками движутся военные машины.
Вдалеке чернеют испепеленные танки, подбитые во время внезапного отступления Дэрроу через Ладон и ставшие жертвами удачных попаданий корабельных орудий сквозь путы электрического шторма. Как Дэрроу удалось выскользнуть из петли – уму непостижимо. Или было бы непостижимо, если бы Золотые сражались как армия, а не как коллектив жадных автархов.
Мы сделали это сами. И наши люди, мои преторианцы, миллионы мирных жителей и верных легионеров заплатили за это цену.
Когда мы идем, нас посещает тень. Белые меловые смерчи, кружащиеся на высоте девяноста метров. Они облепляют нас мелом и покрывают наши легкие тонкой белой пленкой, которая выходит комками, когда мы кашляем.
Лихорадка охватила меня с тех пор, как меня вытащили с поля боя. Грезы то приходят, то уходят. Я часто вижу отца и бабушку. Иногда там стоит кресло. Большое, серебряное, с причудливыми лицами. Я никогда не видел его раньше. А еще – белая дверь, которая всегда появляется на горизонте, сопровождаемая стрекотом цикад и плеском волн.
Я видел ее раньше в своих снах.
Иногда я дохожу до нее.
Она распахивается, и в ней нет ничего, кроме тени. А потом он снова оказывается на горизонте.
Я часто спотыкаюсь на зыбком песке и меле, но Калиндора поддерживает меня. Она прижгла себе левую руку чуть ниже плеча, там, где ее перерубил клинок Дэрроу. И всё же она – источник нашей динамики, тихое, оптимистичное сердце нашего отчаянного продвижения к Эребосу. Думаю, мы не доберемся. Из-за помех, создаваемых штормом, наши следопыты сбились с пути, и наша лучшая надежда – случайная встреча с силами Сообщества. Если таковые еще остались.
Поздним вечером мы обнаруживаем останки аиста, упавшего на песок. Мы собираем его для полонения припасов, а потом собираемся вокруг, чтобы проверить, работает ли его связь. Она не работает. Но, по крайней мере, у нас есть вода и пайки. Калиндора объявляет это место нашим лагерем на ночь. Пять преторианцев Серых и семь Золотых устраиваются между валунами, чтобы дождаться захода солнца.
Вскоре после наступления ночи мы слышим в небе шум кораблей.
― Они нас не видят, – говорит Цицерон из гнезда, которое он устроил в грязи. Из всех выживших он, кажется, единственный сохранил хоть каплю юмора.
― В той битве сражались тридцать миллионов солдат, – говорит Калиндора. ― Даже если бы они могли, попробуйте собрать все эти осколки.
― Но мы – отпрыски древних домов, – протестует Цицерон. ― Сама пустыня должна вознести нас к спасению. Я говорю вам. Когда я увидел Утреннюю звезду, появившуюся из бури, я думал, что приму любую форму возможного будущего как благодать. Но между жарой, солнцем, этим проклятым песком, ночными ползунами и охотничьими отрядами Восстания у меня закрадывается подозрение, что мы умрем самым никчемным образом.
― Pulvis et umbra sumus[2], – отвечаю я.
― Это была Раа, не так ли? – спрашивает Цицерон. ― Та, которая пыталась танцевать с рельсовой пулей? – Я киваю. ― Клянусь, эти ублюдки цитируют себя почти так же часто, как Августусы. Вот уж действительно, львы. Что бы я сейчас ни отдал за отличную охоту на льва. Шерри у костра в саванне, а на огне пузырится аппетитный кусок мяса.
― Вы едите львов? – бормочу я, хотя от самого акта речи мое лицо словно отваливается. ― Разве это не...
― Вязко? О, действительно, это больше связано с эстетикой и политическими намеками. Вообще-то, у меня есть история! Вы все выглядите так, будто вам это не помешает. – Он потирает руки. Ему всегда нравилось быть в центре внимания. ― Отец позволил мне присоединиться, когда однажды взял на охоту со стариной Нероном ау Августусом... Но тот был безумен. Отказывался есть всё, что не убил лезвием. Зато он был быстр, чуть не поймал белую газель на водопое. Еще два шага, и он бы непременно догнал ее.
― Никто не может поймать газель в пустыне. Неважно, насколько древние у человека гены, – говорит Калиндора. ― Августусы были не быстрее других.
Цицерон делает паузу, наклоняя голову в сторону пустыни, как будто что-то услышал. Тряхнув завитыми волосами, он возвращается к своему рассказу и хмурится, когда из них выпадает клок.
― Отец так и сказал старому Телеманусу. Но Кавакс просто велел ему наблюдать. Знаешь, что сделал Нерон, когда газель убежала? Он продолжал бежать, даже когда она обогнала его на два километра. Его не было всю ночь. А потом вернулся с ней на плечах, когда Бурые на следующее утро накрывали завтрак. Весь в порезах и грязи. Я буду помнить его слова до того дня, когда меня расстреляют на солнце. – Он очень некрасиво воспроизводит марсианский тембр Августуса. ― Звери должны останавливаться, чтобы попить воды. Я ношу свою с собой.
Калиндора разражается смехом, который пугает одного из спящих Серых.
― Это полный бред.
Цицерон выглядит крайне оскорбленным.
― Как ты смеешь посягать на мою честь? Это также верно, как то, что Гелиополис – второй по красоте город в мире, а первый, конечно же, Тихе.
Калиндора фыркает:
― Скорее Элизиум. Нет аргументов в пользу Гипериона, Лисандр?
Я пожимаю плечами.
― Элизиум холоден, как пах логоса, – ворчит Цицерон. ― И он сказал то, что сказал: «Я ношу свою с собой». Вот что за человек, Нерон. Но это еще не самое лучшее. Отец не любит быть маленьким человеком на своей планете. Поэтому на следующий день он подстрелил себе одного из тех больших Немейских львов и попытался подать его Августусу на ужин.
― Представляю, как это было здорово, – говорит Калиндора.
― Удивительный факт о Нероне, – говорит Цицерон, покачивая пальцем. ― У него отличное чувство юмора.
― Как будто ты его знал.
― Знал. И я видел, как он ел без жалоб и даже просил добавки. А вот старый Кавакс сидел молча. Было видно, что он нервничает. А через месяц, когда торговые переговоры были завершены и мы все почувствовали себя немного распутными, сделав Августуса богаче Юпитера, он прислал этого молодого человека. Копейщика. Одного из тех марсианских боевых машин. Ты знаешь таких, Калиндора. Из тех, что к моменту попадания на Луну уже не были весенним цветком. Убийство в их жилах. Огромный. Не самый крупный из тех, кого я когда-либо видел, а это был рыцарь-раб Магнуса, Бледный Конь или как там его звали, – но его гнев был подобен жару от танкового ствола. Его манеры были безупречны для выскочки, и всё же можно было услышать, как бьется сердце марсианского военного барабана в такт молчаливому хвастовству Нерона. Посмотрите на мой свежий урожай. У меня есть еще больше. В руках этот здоровенный убийца нес изящную, красивую шкатулку. Резная слоновая кость со львами во всевозможных драматических позах. «Комплименты с Марса», – вздохнул мужчина и пошел обратно к проклятому эсминцу с горящим гелием.
― Что было в коробке? – спрашивает Калиндора. ― Голова?
― Виноград. Только виноград. И маленькая записка. «Работа продолжается». Отец стал белым как полотно и не спал неделю. Матушке пришлось купить пять новых Меченых и целый флот куртизанок, прежде чем отец снова стал пользоваться своим гаремом.
Калиндора ухмыляется, глядя на обертку от пайкового батончика.
― Вот это холод.
― Не холоднее, чем старый Нерон, – отвечает Цицерон. ― Хочешь услышать самое интересное? Угадай, кто был тот копейщик?
― Дэрроу, – выдавливаю я из себя сквозь разбитые губы.
― Верно, – говорит Цицерон, прищурившись. ― Он был у нас. Кажется, это было шестнадцать лет назад. Сразу после Училища. Одна из его первых миссий. Семнадцать, прислужник бога, и тикает, тикает, тикает, как бомба замедленного действия.
Позже, когда Калиндора уснула, Цицерон скользнул ко мне.
― Вот тебе и распасовщица Аталантии. – В темноте Калиндора уже не так похожа на воина. В каком-то смысле мирная, насколько может быть мирной женщина с прижженным обрубком левой руки, страдающая лучевой болезнью. Возможно, было глупо встретиться со Жнецом в открытом бою. Но я не могу стереть чувство гордости, которое испытал, когда она кивнула мне в знак согласия с моим решением остаться. И всё же, сколько преторианцев лежит в пыли за эту доблесть? Сколько мужчин и женщин утонуло в море? Цицерон смотрит на гнилой обрубок, где раньше была ее левая рука. ― Думаешь, она умрет от инфекции?
― Не раньше, чем от отравления, – говорю я. ― Или от жажды.
Он смотрит на испачканную повязку на моем лице.
― Сильно болит?
― Достаточно.
― Ты знал эту историю, – говорит он. ― Откуда?
― Ты имеешь в виду, откуда я узнал о Богах Бури? – отвечаю я, предчувствуя его настоящий вопрос. ― У Нерона был свой гелий. У тебя есть твои металлы. У Октавии была ее информация.
― Информация, да. Кстати, об информации... – Его голос понижается. ― У меня есть информация, которую, без сомнения, уже вывел такой эрудированный ум, как твой. Если исходить из наших потребностей в воде и вероятной скорости ее потребления, то она закончится через несколько дней после Эребоса. У нас нет достаточного количества, чтобы доставить всех нас туда. На следующем отрезке пути Серым предстоит испытание. На протяжении нескольких сотен километров – сплошная пустыня. Если патруль не найдет нас или нам не повезет с гражданскими...
― Нет, – говорю я.
― Ты не сможешь меня остановить. Ты едва можешь ходить, – говорит он категорично.
― Если ты хочешь быть таким человеком, то продолжай, – говорю я, намереваясь убить его ночью, если заподозрю, что он намерен убить моих Серых.
― Ты думаешь, я хочу сделать это для себя? Думаешь, я настолько продажный? Я не венерианец и не лунянин, высасывающий других досуха, – с отвращением говорит он. ― Мы, Вотумы, – строители. Ты меня совсем не знаешь. Что мне пришлось наблюдать. – Я ничего на это не отвечаю. ― Может, Дэрроу и разрушил нашу планету, но Аталантия и ее отец годами насиловали ее, чтобы прокормить свою войну. Это одинокое чувство, когда ты понимаешь, что твой отец, несмотря на его многочисленные победы, беспозвоночное. Вот что я тебе скажу. Мои брат и сестра противостояли Аталантии, но они были в Тихе. А та Буря... – Он смотрит на север и не заканчивает фразу. ― Отец не может справиться с ней в одиночку.
― Чего ты хочешь от меня? – спрашиваю я. ― Разрешения бросить хороших людей? Ты этого не получишь.
― Ты бросил своих, – говорит он. ― Наблюдал, как они сразу же улетели в Гелиополис. Включая и самого Рона ти Флавиния. Так на кого ты злишься – на меня или на себя?
Он прав, и он это знает. Но всё же дело в принципе. И если я откажусь от него, у меня ничего не останется.
― Возможно, я не смогу остановить тебя. Но если ты пойдешь за Серыми, тебе придется убить и меня.
Он бормочет что-то себе под нос, отходя в сторону, чтобы найти место среди камней. Вскоре он крепко спит. Калиндора открывает глаза. Она слушала.
― Я подежурю, – шепчет она. ― Постарайся немного поспать.
[1] Каирн – искусственное сооружение в виде груды камней, часто конической формы.
[2] Мы – прах и тень (лат.)