36. Лирия. Жертва
Я лежу на холодном полу и умираю от голода.
Когда я в последний раз танцевала? Когда мои братья кружили меня между собой, пока я не падала в грязь, и смотрели, как их бледные ноги движутся под горизонтом юбок и лент? Действительно ли ритм жизни когда-то создавался танцующими барабанами, сменными звонками и грохотом ботинок, когда шахтеры Гаммы возвращались домой под свист чайников?
Или всё это было сном?
Они говорили, что мы были рабами. Думаю, так оно и было. Я не настолько тупа и не настолько одинока, чтобы забыть о том, что когда-то сорок лет считались старостью, или о радиационных опухолях, от которых у ребенка вздувается живот. Но тот мир, по крайней мере, имел смысл, пока нам не сказали, что это не так.
В нем был ритм, который я чувствовала. В нем была семья, которую я любила. У нас была цель, которую я понимала. Теперь этот мир исчез. Не только для меня. Для всех.
Но в лагере ассимиляции, где моя семья была разорвана на куски «Алой рукой», не было цели. В Гиперионе не было семьи. Кроме Лиама. И никакого ритма в этой тюремной камере, где я лежу жертвой звука и света.
Свет спазмирует в центре моей тюрьмы. Свет сгорает с силой глубинного газа, превращаясь в тонкие красные ленточки, как те, что возлюбленные повязывали на рукава кавалеров из Лагалоса для танца на празднике вручения лавров.
Шум проникает сквозь стены и мучает меня. Это не музыка, а человеческие крики, которые меняются, растягиваются и скребут, как зубы по рваному камню. От оглушительной перкуссии трещат барабанные перепонки. Я бы прикрыла их, но тогда я не смогу прикрыть глаза, и даже когда я прикрываю глаза, свет вспыхивает так ярко, что я вижу кости на своих руках. Они похожи на жилки на листе.
Что бы я сделала, чтобы снова услышать шепот листьев на ветру.
Иногда, когда все эти тела, втиснутые в хижину моей семьи, действовали мне на нервы, я уходила на край джунглей и слушала, как они разговаривают.
С тех пор как эта сука Бурая вонзила шприц мне в шею, я не слышала ни джунглей, ни ветра. Последнее, что я помню, – это теплая вода из душа, падающая мне на живот. Холод камня у моей спины. Когда наступила темнота, мне показалось, что я снова погрузилась в материнскую утробу. Мне снились она и моя сестра. Потом я проснулась в холодной комнате, с головной болью, пульсирующей за левым глазом, и желчью, запекшейся на губах.
Как давно это было?
Неделя?
Месяц?
Пять?
Из всей моей семьи в живых остался только Лиам. Я надеюсь на его отца, Варона, мужа моей сестры. И на моих братьев: заветного Энгуса и даже задумчивого, злого Дагана. Но все трое на фронте. Кто знает, ушли ли они в Долину, ушел ли Лиам.
Как бы мне хотелось увидеть их во сне, где я видела свою мать и сестру. Но сны теперь скудны. Обрывки сна проваливаются сквозь пальцы, выбиваемые шумом и светом. Даже если мне удается задремать, гравитация инвертируется, выворачивая мне кишки, когда потолок становится полом, а я сталкиваюсь с металлом достаточно сильно, чтобы испугаться.
Комната холодная, глянцево-черная, десять длинных шагов в длину и десять в ширину. Здесь нет кровати, только выступы, которые выдвигаются, чтобы показать трубку для моей мочи. Нужно очень плотно прижиматься к полу, иначе в комнате будет жутко вонять. С дерьмом дело обстоит еще хуже. Если я промахнусь, мне придется зачерпнуть его и протолкнуть пальцами, иначе я упаду в него, когда задремлю в следующий раз.
Я перестала кричать через узел доставки еды. Никто не слушает. Сначала я подумала, что эта корова Юлия может что-то от меня хотеть. Но это не так. Это месть. Потребовался ее первый и единственный визит, чтобы вбить это в мой череп.
Прямоугольник света прорезал темноту, и вот она уже внутри комнаты, смотрит на меня сверху вниз. В прежние времена я бы посчитала ее богом. Какой-нибудь девой-воительницей из диких сказок моего отца. Но ни в ней, ни в них больше нет романтики. Ее ярость Золотой кажется ничтожной. Ее гламур мерзок на фоне нищеты, которую я видела в лагере ассимиляции моей семьи на Марсе и на Гиперионе.
И всё же я рассказала ей всё, что знала, думая, что она будет благоразумна. Всё, что я рассказала правительнице. Она ничего не сказала, и тогда я осознала страшную правду: ей наплевать на то, что я знаю. Только когда я подползла к ней на руках и коленях и стала умолять ее выпустить меня к Лиаму, она наконец разжала эти богатые губы.
― Я хочу быть откровенной и сказать, что я получаю визуальное удовольствие от твоего унижения. – Слова словно вскипели, вырвавшись из черного котла в глубине ее живота. ― Я знаю, что ты не член «Алой руки» и не оператор Горгон. Однако глупость – это не преступление без жертв. Поскольку ты лишила меня моей дочери, моего племянника, которого я люблю как свою родную плоть и кровь, будет справедливо, если я лишу тебя кое-чего: твоего «здравомыслия». Считай милостью, что я оставила в стороне этого слепого ребенка. Если бы и ты была столь же благоразумна.
Я задыхалась от рыданий, зная, что Лиам в безопасности где-то за пределами этой комнаты. Я думала, что буду жалобно умолять ее.
― Я не хотела этого...
― Я не хотела, – передразнила она, и ее губы задрожали, как мои. Ее глаза вспыхнули, когда моя рука коснулась ее шипованных сапог. ― Ты пронесла несанкционированное инопланетное оборудование на правительственный шаттл, несмотря на многочисленные инструктажи по безопасности, на которых тебя учили не допускать подобной неосмотрительности. Ты либо коварная, либо беспечная, либо бестолковая идиотка. Смирись с последствиями своих действий, юная леди. В конце концов, возможно, ты не получишь свободу, но, возможно, обретешь достоинство. Истинной женщине больше ничего не нужно.
И тут же свет поглотил Золотую.
Я бросилась к уменьшающейся двери, но она просто исчезла в стене. Я била в нее кулаками и кричала до тех пор, пока костяшки пальцев не стали проступать сквозь кожу.
Я знала, что она больше никогда не откроется.
Я плакала, обхватив себя руками и облизывая больные костяшки пальцев, как грустный пес. Я ненавидела эту женщину. Я ненавидела ее так сильно, но в глубине души знала, что сделаю всё, чтобы она снова заполнила комнату. Чтобы снова увидеть другого человека...
Когда у меня сжимался мочевой пузырь, я просто мочилась там, где лежала. Я даже больше не наклоняла голову, чтобы посмотреть, как открывается прорезь для еды. Какой в этом смысл? Всем известно, что нет ничего хуже презренной Юлии.
Я разлагаюсь. Я всё еще разлагаюсь.
Как давно я не ела?
В комнате действительно есть бабочки?
Я помню безумный взгляд Дагана, когда папа нашел его три дня назад заблудившимся в глубине шахт. Он клялся, что видел демонов. Он больше никогда не был прежним. Его доброе сердце сменилось кислым сердцем двойника.
Неужели я схожу с ума, как он? Наверное, да.
Демоны посещают меня по мере того, как мое тело разрушается, – призраки, созданные из света этого места. Женщина со шрамом из «Алой руки», которая прострелила голову моему брату. Лжец Эфраим, который увидел, что я сломлена, и собрал меня обратно только для того, чтобы использовать. Его Черная приспешница, выстрелившая в Кавакса. Эта Бурая сука с иглой. Худые, потные мальчишки, которые разрубили мою семью и клан на куски кривым железом и выгрызли невинность из сотни девушек Гаммы.
Они насмехаются надо мной в хаосе света.
Но еще они приводят своих жертв. Те, кого я люблю, мои братья, моя семья, маленький слепой Лиам, Кавакс, который вытащил нас из грязи и привел на Луну, который один мог заставить лицо Лиама сиять, когда его мать лежала в грязи.
Что я сделала, чтобы защитить их? Что я сделала, чтобы спасти их?
Всё, что я делала, – это убегала или пряталась.
Когда надо мной забрезжил свет, а мое тело стало легким от усталости, я почувствовала спокойную ясность, превратившую мою жизнь в гобелен. Историю, рассказанную кем-то другим.
Вот маленькая Лирия. Она видела, как ее освобождают. Она видела, как ее поместили в лагерь. Другие смотрели, как она жалуется. Она видела, как умирает ее семья. Она видела, как большой плохой Гиперион пережевывал ее и выплюнул. Она видела, как она разлагается в своей камере.
И это всё, что я есть? Наблюдатель? Жертва?
Отвращение просачивается сквозь трещины в глубине моего сердца.
Сколько раз я винила Жнеца? Сколько раз я закатывала глаза, когда Алые легионеры приходили в наш лагерь и рассказывали о Дэрроу и Авангарде. О Дэрроу и его нежити – Гоблине. О Дэрроу, Юлии и валькирии на Илионе. О Дэрроу, Шакале и двухстах семидесяти днях, которые наш мессия провел под столом чудовища.
― Они называют это Вторым рождением, девочка, – сказал молодой Алый легионер, поворачиваясь на бочке с водой, когда увидел, что я не заглатываю крючок, как мои братья. Его рука коснулась груди, когда он огляделся вокруг, а голос стал едва слышным шепотом. ― От Марса до Меркурия все знают, что именно тогда он стал Жнецом. Когда человек превратился в нечто большее. Я видел его во плоти. В Эхо-Сити. В нем что-то есть, скажу я тебе. Что-то вроде грома в бутылке. – Он взмахнул руками в сторону потенциальных новобранцев, его голос повысился. ― И это есть в каждом из нас. В каждом клане с Алым цветом в глазах. От Лямбды до Гаммы. Может, мы и не такие уж большие. Нет, мы может и не богатые. Но у нас есть то, что есть у него. Гнев. Семьсот лет он гремел в наших жилах.
В тот день сорок пять человек, включая двух моих братьев, выстроились в очередь, чтобы отдать свои жизни Свободным легионам. Они были всего лишь кучкой дураков, поклонявшихся какому-то выскочке-проходчику с золотой женой и золотым отпрыском. Он больше не был одним из нас. Я винила его за то, что он забрал моих братьев, за то, что оставил нас в лагере, за всё, что пошло не так. Но один человек не мог сделать всё это. Он освободил нас, а потом мы остались в лагере и ждали, пока он сделает всё остальное.
Ждали. Ждали.
Мы ждали, пока истории, которые сделали нас большими, заставят нас чувствовать себя маленькими, потому что мы не сделали выбор, как те храбрые мальчики и девочки.
Мы не выбрали сражаться.
Ну и хрен с ним, если я буду и дальше ждать. Выживание – вот моя борьба.
Когда спустя несколько часов синтетическая пища вырывается через трубку, я делаю выбор. Мое тело слабо, штаны заляпаны грязью, пока я ползу. Но я добираюсь до места и проглатываю безвкусные кубики клетчатки и белка, запивая их водой из трубки. Когда снова появляется еда, я запиваю ее джемом. Вскоре галлюцинации исчезают. Страшное одиночество становится всё меньше, его затмевает гнев на мою собственную готовность сдаться.
Отчаяние лишило меня разума. Заглушив отчаяние, я нахожу способ уснуть: отрываю полоску ткани от комбинезона и привязываю себя к вентиляционному каналу, когда гравитация превращает его в пол. Как только я задремываю, пол снова становится потолком, и я вишу там, как летучая мышь в глубине шахты, с кусками комбинезона, засунутыми в уши, и повязкой на глазах, сделанной из штанины.
Сон – это сама Долина. Я снова ем. Я сплю. Я ем. Сплю. Мне становится скучно, и я превращаю танцующие огни в своего товарища по играм, пытаясь коснуться кончиков света, когда он изменяется и расширяется. Он реагирует на мои прикосновения, становясь то пунцовым, то фиолетовым. В этом есть какая-то закономерность, возможно, код, но я не могу его разгадать.
Однажды днем, ночью или после обеда, я прикрепляюсь к воздуховоду, чтобы снова заснуть, и замечаю в вентиляционном отверстии свернутый клубок ткани. Сделав небольшой крючок из кусочка резины, отгрызенного от моих тюремных тапочек, я зацепляю ткань и тяну ее к себе.
Свет освещает корявые буквы, выведенные неровным, шелушащимся шрифтом. Это послание, написанное кровью.
«Меня зовут Вольга. Я в плену. Не знаю, как долго. Я одна?»
Я смотрю на кусок ткани так, словно это послание от инопланетян. Странное оцепенение пробегает по моему лицу. Такое же оцепенение я почувствовала, когда Ванна из Омикрона плюнула мне в глаз и назвала моего отца говнюком, когда мне было восемь лет.
Чистая ярость.
Вольга – так звали Черную Эфраима. Гиперионского ничтожества, которая выстрелила великому Каваксу в грудь так, что у него с грудной клетки слезла кожа. Я сжимаю ткань в кулаке.
Но не бросаю ее.
Внезапно всё, что я могу вспомнить о женщине, – это пустота в ее глазах, когда она смотрела на меня в хвосте их аэрокара. Это была душа, разрывающаяся на части. Я знаю, потому что тоже это чувствовала, потому что я у меня были такие же глаза, когда я узнала, для чего меня использовал Эфраим.
Была ли это правда Вольги? Испытывала ли она тот же стыд, что и я? Может быть, не только меня использовал Эфраим, мать его, Хорн? Может быть... а может быть, я просто хочу с кем-то поговорить. Может, я просто хочу доказать, что жива.
Я кусаю большой палец до крови и отрываю край ногтя. Я макаю его в кровь и начинаю писать на обратной стороне куска ткани: «Меня зовут Лирия. Возможно, ты помнишь меня...»