4. Лисандр. Аякс, сын Айи
Приземлившись на Аннигило, мы с Диомедом ведем делегацию Окраины по коридору гвардии Праха. Вместо церемониальных доспехов, подобающих для приема вражеских высокопоставленных лиц, элита Аталантии носит полевые доспехи. Возможно, это связано с тем, что они не признают независимость Окраины. Черный металл полевых доспехов, напоминающий окрас жука[1], покрыт вмятинами и потертостями от войны на четырех сферах. Но жемчужные черепа Дома Гриммусов на их нагрудниках отполированы до блеска.
Это не должно было остаться незамеченным, да и не осталось.
Это не лучший прием для блудного сына или старого союзника.
Это демонстрация силы предателям крови.
Когда мы проходим мимо рядов враждебных Серых, я задаюсь вопросом, скольких из них Аталантия награбила из моих преторианцев и моих семейных легионов. Я ищу, но не нахожу преторианцев. Ни Рона ти Флавиния, ни Экстера ти Каана, ни даже Фаусты ти Ху, стоящих как офицеры перед строем.
В конце коридора гвардия Праха, десять чудовищно огромных Черных воинов-меченых, вонзают свои топоры в палубу, преграждая нам путь к ожидающим нас Золотым из Центра. Меченые отходят в сторону, и впервые за десятилетие две породы ауреев оценивают друг друга лицом к лицу.
Золотые Центра – покрытые боевыми шрамами и тщеславные – стоят в бесценных доспехах, позолоченных и чудовищно вылепленных лучшими мастерами, которых когда-либо видел мир. Большинство из них носят короткую стрижку по военному обычаю и зазубренные брови. Их толстые кости укреплены тяжелыми мышцами, выращенными под строгим наблюдением в дородовой период, эзотерическими химическими протоколами и упорным физическим соперничеством с себе подобными.
Я бы не сказал, что они являются воплощением совершенства человечества. Они больше похожи на чистокровных скакунов, борющихся за место на скачках.
По сравнению с ними Золотые Окраины выглядят тощими и потрепанными. Их тела, как и культура, закалены лишениями и самодисциплиной. Они носят длинные волосы, предпочитая расчесывать их перед битвой по обычаю пелопоннесцев[2]. Они одеты в простые кожаные сапоги и серые одежды, которые сшили сами. Ни один из них не носит ничего, что нельзя было бы купить на базаре у Низших Цветов за пятьдесят кредитов, за исключением коротких мечей китари и длинных лезвий, которые они называют гаста.
Молчание между двумя сторонами затягивается с презрением.
Когда, наконец, один из Золотых заговаривает, оказывается, что это марсианка, которую я долго считал мертвой. Крылатые плечи ее лебединых доспехов покрыты вмятинами, но пламенное сердце ее нагрудника ярко горит в тусклом ангаре. Ее лицо, гладкое, как алебастр, теперь жесткое, как каблук шахтера. Но даже война не смогла погасить искру в глазах Калиндоры ау Сэйн. Рыцаря Любви.
Я помню ее скромным, нежным созданием, влюбленной не в военную славу, а в изящество поэзии и архитектуры. Когда я был мальчиком, я одинаково уважал только одну женщину ее возраста – Виргинию ау Августус. Жену Жнеца и узурпаторшу моей бабушки.
Как мужчина, я смотрю на Калиндору совсем по-другому.
Даже Диомед переглядывается. Ее губы, пусть и изрезаны двумя шрамами, полны и, кажется, способны только на шепот. Нос у нее маленький и острый, но главная отличительная черта – глаза. Каждый градиент золотого цвета, который только существует, закручивается в спираль к ямке ее зрачков и бледнеет по мере приближения к этой темноте, так что кажется, будто смотришь на затмение.
― Это он? – спрашивает Калиндора у более высокого и молодого рыцаря в доспехах цвета грозовой тучи. Кожа у него черная, глаза – янтарные. Шкура жемчужного леопарда колышется на его мощных плечах, когда он делает шаг вперед, чтобы осмотреть меня. На мгновение мне кажется, что мы оба смотрим сквозь грязное стекло, наклоняясь и щурясь, чтобы понять, действительно ли призрак по ту сторону – давно потерянный друг или просто какой-то обман.
Я с трудом узнаю человека, которого, когда-то называл «братом».
Только длинные ресницы на его глазах остались прежними.
За одиннадцать лет, прошедших с тех пор, как я видел его в последний раз, его пухлые черты лица, часто служившие предметом тихих насмешек на Палатине, разгладились, открыв адонический облик, такой угрюмый, такой страстный, такой мужественный, что даже Кассий мог бы в пьяную минуту заявить о каком-нибудь незначительном недостатке в этом человеке в надежде разбавить свою собственную безмерную ревность.
Октавия всегда была разочарована в своем маленьком генетическом эксперименте. Сейчас ее бы это не разочаровало. Аякс, сын генетического союза Айи и Атласа ау Раа, лишенного любви, является образцом мужественности.
По фалерам, украшающим доспехи Аякса, я вижу, что он уже исполнил свою детскую мечту. Он носит не только шрам нобиля[3], но и знаки отличия, указывающие на должность Рыцаря Бури и звание полноправного командира-легата пехоты.
С лицом без шрама и в черном гражданском облачении, стоя перед двумя рыцарями-олимпийцами, я как никогда остро ощущаю свое десятилетнее отсутствие.
― Ты тот, кто выдает себя за Лисандра ау Луну, – усмехается Аякс.
― Аякс. – Приняв его тон за шутку, я тянусь к нему, чтобы обнять. Меченый преграждает мне путь. Я чувствую себя уязвимым. ― Ты не узнаешь меня?
Глаза Аякса сужаются до щелей.
― Испытай его с помощью Мантейо.
В переводе с греческого это слово означает «оракул». Я уже играл с оракулами. Мое сердце замирает. Розовый раб скользит вперед и вручает мне не одно из бледных бабушкиных существ, измеряющих истину, а сферу из черного металла, окольцованную змеями. В центре шара – перевернутая игла.
― Капля крови, если это угодно господину.
Хотя это выглядит добрее, чем оракулы моей бабушки, я не страдаю иллюзиями. Игла будет покрыта ядом, закодированным в ДНК. Если я окажусь самозванцем, моя смерть будет столь ужасной, что ее мог придумать только самый жестокий из венерианских алхимиков – лучшие из них постоянно находятся в распоряжении Аталантии. Даже если я докажу свою личность, судьба может быть такой же.
Тот факт, что у Аталантии вообще есть моя ДНК, говорит о глубине ее разведывательных операций. Благодаря двум изощренным отравлениям правителей и одному ужасному случаю клонирования моя семья охраняет свою ДНК так, словно это сама жизнь.
Иначе зачем бы нам убеждать остальных ауреев принять ритуал выставления тела умершего на солнце? Потому что это выглядит красиво? Ничего нельзя оставлять.
Я прокалываю иглой большой палец.
Золотые наблюдают, как одна капля крови скатывается по игле и впитывается в металл. Какой бы яд в ней ни содержался, он не активируется. Если раньше у Аталантии не было моей ДНК, то теперь есть. Шар пульсирует с удивительной изобретательностью, змеи вырезают дорожки на его внешней стороне, пока на меня не смотрит бюст с моим юношеским лицом. Раб возвращает его Аяксу.
Он изучает лицо.
― Профиль ДНК подтвержден, – говорит лысый Зеленый. Его зрачки светятся от восходящей линии связи. ― Обработка по спирали безопасности. – Долгая пауза. Калиндора поворачивается, но взгляд Аякса не отрывается от моего лица. ― Профиль ДНК подтвержден. Вероятность подделки – один к тринадцати триллионам.
― Я согласна, – говорит Калиндора. Ее поведение смягчается.
Золотые Центра напрягаются при виде этой новости, их мозги просчитывают, как мое возвращение повлияет на их индивидуальные махинации.
Всё еще не убежденный, Аякс бросает Мантейо рабу.
― Что сказал мой дед моей матери в ту ночь, когда приказал казнить Флавия ау Грекко?
Я не улыбаюсь при воспоминании об этом.
― Теперь, когда поросенок разделан и съеден, что у нас на десерт?
Его глаза расширяются.
― Брат! – Он пробирается сквозь Черных, чтобы пронзить меня до костей мощным объятием, которое отрывает мои ноги от палубы. Это тот Аякс, которого я помню. Добрый, щедрый брат, который никогда не мог сдержать ни привязанности, ни ярости. ― Прости, но мы должны были быть уверены. Враг коварен в своих уловках. – Опустив меня на землю, он зажимает мое лицо между своими длинными пальцами и крепко целует в губы. ― Маленький Лисандр. Ха-ха! Они говорили, что ты умер. Но посмотри на себя... – Он стирает пыль с моих плеч. ― Крепок, как баклан, и всё еще бодр, как денди после столь долгого пребывания в плену. – Он бросает взгляд на мое лицо. ― Не такой уж и ловкий.
Плен.
Кассий бы рассмеялся.
Я пока не горю желанием разубеждать Аякса в этом.
― Они сказали, что ты вылитая мать, – отвечаю я. ― Они не сказали, что ты выше.
Это еще мягко сказано. Он намного крупнее.
Переполненный радостью, он хлопает меня по плечу и прижимается своим лбом к моему. Он глубоко вдыхает. Его любимым чувством всегда был запах.
― Когда мы получили семейный код, мы подумали, что это одна из уловок Короля рабов. Затем мы увидели твой символ. Сложность этого кода тронула меня до глубины души. – Он закрывает глаза. ― Снова вместе.
― Мы снова вместе, брат, – говорю я. Мне всё еще кажется, что это невозможно, и я сдерживаюсь, потому что знаю, что откровения, которыми я должен поделиться, будут направлены против меня. Только когда Аякс обнимет меня после того, как я поделюсь этими откровениями, это воссоединение станет настоящим. ― Я оплакивал твоего дедушку. Он заслуживал гораздо лучшего.
Аякс отстраняется с опущенным лицом.
― Да, что ж, он оставил свой след, не так ли? Теперь наша очередь. – Он отрывает взгляд от нашего уединения, чтобы посмотреть на Раа. Его голос становится жестким. ― Если только у тебя не появилась новая семья...
Калиндора прочищает горло. Принося извинения, я приветствую ее менее формально, чем хотелось бы, и представляю Диомеда и делегацию Окраины. В ответ на формальный поклон Диомеда Калиндора лишь цокает языком.
― Когда мы получили сводку Лисандра, мы подумали, что вы – ряженный вымысел. Но вот вы здесь, смелые, как уличные коты, и такие же пыльные.
― От имени доминиона Окраины... – начинает Диомед, прежде чем Калиндора прерывает его.
― Ваш дядя приносит свои извинения. Атлас должен был быть здесь, чтобы лично поприветствовать вас, но война – это... трудоемкое дело, – ее прекрасные глаза сужаются. ― Я уверена, что ты не знал.
Аякс встает между мной и Диомедом, чтобы оценить рыцаря Окраины.
― Итак, ты старший отпрыск Ромула и той венерианской шлюхи. Каким же смелым ты должен быть, чтобы освободить Лисандра из плена Предателя. – Так вот как они называют Кассия. Не лучший вариант. ― Полагаю, я в долгу перед тобой, кузен.
Как бы странно это ни звучало, но они двоюродные братья. В жилах обоих течет чистая кровь Раа из рода завоевателей. Но, как и у многих других представителей угасающих генетических линий, у них мало общего, за исключением общей родословной и наслоившейся вражды между предками.
Диомед смотрит на меня, затем снова на Аякса.
― Я не держу никого в долгу, – отвечает он.
― Я полагаю, Предатель мертв? – спрашивает Аякс. Диомед кивает. ― Ты нанес смертельный удар? Он завизжал? ― Диомед не отвечает. ― Я вижу, твоя эстетическая скудость распространяется и на твой словарный запас. В Центре, вежливость – это отвечать на вопрос, когда его задают.
У Серафины сводит челюсти, когда она наблюдает, как ее брат терпит оскорбления.
― Я не испытываю радости от кончины благородного человека, – говорит Диомед высокому мужчине с царственным достоинством. ― Но я боюсь, что перед тем, как пасть, он... убил твоего сводного брата Беллерофонта.
Аякс пугает Диомеда своим смехом. Несмотря на то, что он признает неприязнь к своему кузену Беллерофонту, смех, вызванный смертью человека, которого он знал всю свою жизнь, вызывает у Диомеда чувство разочарования. Теперь он в другом мире, где низ – это верх, а верх – это низ. К этому никогда по-настоящему не подготовишься.
― Беллерофонт? – Аякс смеется. ― Никогда не знал этого отродья. Наши шпионы говорят, что ты едва ли лучше него владел клинком. Скажи мне, кто самый образцовый среди рыцарей Окраины? Ты?
― Я был бы плохим судьей. Но если судить о достоинствах человека по его мастерству владения клинком, то, полагаю, это человек, который меньше всего похож на тебя.
Серафина смотрит на брата так, словно у него только что выросли рога. На ее лице медленно расплывается улыбка.
Окраина здесь не для того, чтобы ими помыкали.
Калиндра приподнимает бровь, глядя на меня.
Аякс, в свою очередь... ну, его дразнили в детстве, и, став мужчиной, ему это не нравится и сейчас. Он кружит вокруг Диомеда и поддается притворному гневу, когда замечает молнию и облака на плаще Диомеда.
― Похоже, ты носишь мой герб, патриций.
― Это не твой герб, как и не герб человека, который был до тебя. Он олицетворяет идею. В нашем случае – смирение.
― Смирение? И как это понимать?
― Человек – ничто перед бурей.
Аякс встает нос к носу с человеком пониже ростом.
― Я и есть буря. Сними его.
О, Аид – это общая мысль каждого, кто наблюдает за происходящим, возможно, даже Аякса. Аталантия определенно не хочет, чтобы он убил или был убит Раа в ангаре.
Никогда не лишайте своего врага шанса на отступление. Победа может стоить слишком дорого.
― Зачем? – невозмутимо парирует Диомед. ― Я – Рыцарь Бури Доминиона Окраины. Я не претендую на звание рыцаря Центра.
― И всё же, ты носишь его в Центре, патриций. Как я могу вынести такое оскорбление в мой адрес и в адрес должности, которую я так высоко ценю? Поступить так – значило бы унизить меня.
Это умный ход Аякса, свидетельствующий о том, насколько он сведущ. Это дает Диомеду выход, но за определенную плату. Диомед понимает это и охотно платит. Он снимает плащ и складывает его в руках.
Аякс портит свою победу и теряет уважение всех, кроме садистов, вырвав плащ из рук Диомеда и помочившись на него. Затем Аякс застегивает свой тазовый доспех и смотрит на меня.
Ты защищаешь его?
С Аяксом ты либо с ним, либо против него. Сегодня я не могу позволить себе последнее и признаю, что он использует социальную уловку. Это называется «Требуемое неуважение», протокол Танцующей маски. Одна из любимых уловок Аталантии.
― Ты закончил, Аякс? – со вздохом спрашивает Калиндора.
Аякс вытирает руки о домотканую тунику Диомеда.
― Вполне.
Серафине надоело. Она делает шаг вперед, держа руку на китари и останавливается, только когда брат тихо прищелкивает языком. Что бы ни означал этот щелчок, она относится к нему очень серьезно.
Десять Меченых Черных издают гортанный звук, опуская свои топоры. Но Аякс и Золотые Центра просто наблюдают, как стая терпеливых крокодилов. Теперь они знают, что в Окраине все-таки есть горячая кровь. Неважно, через час или через пять лет, они воспользуются этим, коллективно или индивидуально.
Я предупреждал Диомеда.
― Клянусь задницей Юноны, твой катамит[4] чувствителен, Раа, – мурлычет Аякс, разыгрывая из этого фарс, а не проверку темперамента.
― Моя сестра просто разминается после долгого путешествия, – отвечает Диомед.
― Сестра? Сестра? – спрашивает Аякс. ― А где же сиськи? Вы теперь их обрезаете, как крылатые лесбиянки Сефи?
― Нет, но на Окраине мы кастрируем бескровных Черных, – отвечает Серафина. ― Подойди ближе, гахья. Я подготовлю инструкцию.
Аякс, удивленный приглашением, кланяется.
― Возможно, позже, кузина. Но сейчас, я полагаю, Калиндора на взводе. Приношу свои извинения, конечно. Это так здорово, что Раа снова в строю. Последние были слишком недолговечными. – Широко шагая, он издевается над тем, как ботинок Юлии (Антонии) лихо затоптал насмерть старшую сестру Диомеда и Серафины. Затем он обнимает меня за плечи и жестом приглашает Раа следовать за ним. ― Добро пожаловать в легионы Праха.
[1] Ориг. beetle-black metal
[2] Пелопоннесец – житель или уроженец Пелопоннеса – полуострова в Греции, южной части Балканского полуострова.
[3] Ориг. Peerless
В переводе с английского peerless – несравненный, бесподобный, непревзойденный. «Азбучный» вариант перевода использует иное значение Peerless – привычные большинству «нобили», а в некоторых моментах Peerless и вовсе заменяются на «ауреев».
Нобили (от лат. nobilis – знатный, благородный) – средневековые дворяне, а также часть городского патрициата, которую составляли выходцы из крупных феодальных семей.
[4] Катамит (лат. catamitus) – в Древней Греции и Риме мальчик-подросток, состоящий в половой связи со взрослым мужчиной.