54. Виргиния. Правосудие кротких
К нам присоединяются шесть радикальных сенаторов «Вокса», выживших после резни, чтобы составить Народный трибунал. К ним присоединятся еще несколько десятков человек, но это не будет публичным представлением. Вероятно, Публий хотел ограничить возможность того, что союзники спасут меня. Кто бы из них ни выжил. Даже сквозь муть серотонина я ощущаю страх перед окончательным подсчетом голосов. Увижу ли я когда-нибудь снова тех, кого люблю?
Это самая одинокая мысль.
Ни моего мужа. Ни сына. Ни Кавакса, ни Ниобы, ни Севро, ни Дианны, ни даже Виктры. Нет никого, кроме этих глупцов.
Сначала они уныло провозглашают важность дня. О серьезности моих нелепых преступлений с целью навязать свою волю человечеству. Затем Публий зачитывает обвинения, пока роботизированные камеры крутятся вокруг в поисках эффектных ракурсов. Одна из них находится в двадцати сантиметрах от моего лица, я слушаю и стараюсь не улыбаться от химических веществ, бушующих в моем мозгу.
― Сегодня вы предстали перед Народным трибуналом, чтобы мы могли вынести решение о вашей виновности или невиновности по обвинению в государственной измене, убийстве Танцора O’Фарана и верных сенаторов народа, фальсификации выборов, взяточничестве, заговоре с целью установления деспотии, расточительстве и блуде с известным пособником – Золотым Центра, Даксо ау Телеманусом. Как вы себя оправдываете?
Я смотрю на них, не в силах нахмуриться. Они держатся с таким смехотворным самомнением. Канарейки, притворяющиеся орлами. Нет, не канарейки. Канарейки чуют приближение смерти. Они – птицы додо.
― Молчание не спасет вас от этих обвинений, гражданка, – говорит Публий, хмурясь, когда помощник подходит и наливает ему стакан воды. В стакане что-то шевелится. Роботизированные камеры замирают и падают на пол, взломанные. В глубине зала раздается шум.
Что-то похожее на крик.
Публий кричит, чтобы Стражи разобрались, что к чему. Половина из двух десятков направляется к двери, вызывая подкрепление, как будто у них не отключилась связь. Я смотрю прямо на Публия, когда снаружи раздается стрельба из оружия и наступает тишина.
― Публий, что происходит? – спрашивает Алый сенатор.
― Это Севро! – кричит один из них.
Но Публий знает. Он слишком хорошо знает, потому что в его стакане шевелится кальмар. Оставшиеся стражники занимают оборонительные позиции вокруг входа и сенаторов. Я смотрю на потолок: с него падают три прозрачные фигуры.
Они приземляются рядом со Стражами, охраняющими Публия, и отрывают им головы.
Кровь фонтаном льется на плащи-невидимки. Они деактивируются, открывая взору трех высоких Золотых в черных доспехах, усыпанных костями целостных скелетов.
Я узнаю их забрызганные кровью лица.
Каждый из них был из Братства Плутона, темного братства, которое мой брат сформировал в год нашего пребывания в Училище. В детстве они делили со мной охотничьи угодья, а с моим братом – человеческую плоть. Каждый из них присутствовал на том злосчастном триумфе Дэрроу и пережил десять лет изоляции. Они бледны и безумны после пребывания в нашей водной тюрьме и смеются, пока сенаторы «Вокса» кричат. Стражи у двери уже мертвы. Я откидываю голову назад ровно настолько, чтобы увидеть, как входят остальные психопаты.
Осталось семнадцать пропитанных кровью марсианских дикарей, которых мой брат собрал для своего личного похода к свержению Октавии и достижению высшего поста в мирах. Ни одному из них не исполнилось и тридцати лет, и кажется уморительной мысль о том, что, возможно, время их поражения станет лишь сноской в их саге.
Лилат, Королева Синдиката, идет во главе стаи.
Она снимает Алое лицо, парик и контактные линзы, в которых была на Форуме, и, взяв у одного из своих людей черную железную корону, водружает ее на голову. Она идет ко мне, неся в руках голову Стража. Она катит ее, как игральный мяч, к потерявшим дар речи сенаторам. Они в ужасе бормочут ее имя. Некоторые пытаются бежать.
Остановившись, она проводит рукой по моему затылку.
― Публий, ты был очень непослушным. – Ее голос мертв и лишен юмора. ― Я дала тебе это место, а ты пытаешься меня убить. Это не поведение домашнего животного. – Она достает ошейник с шипами и поводок. ― Подойди.
Публий не двигается с места. Сенаторы «Вокса» смотрят на него.
― Ты в союзе со Скелетами? – кричит один из Алых. ― Ты сошел с ума!
Публий потерял дар речи. Лилат ударяет хлыстом[1].
― Публий, подойди.
― Ты не Алая? – бормочет он.
Лилат наклоняет голову.
― Правая рука Императора – Алая? Отвратительно.
― Прочь, рабовладелица! – кричит ей Синяя. ― Мы здесь свободные мужчины и женщины! Мы больше не носим ваши цепи. Мы скорее умрем, чем...
Лилат делает выпад так, как Синяя, наверное, и не думала. В одно мгновение она оказывается рядом со мной, а в следующее – настигает Синюю и железным топором разрубает ей лицо. Когда голова Синей превращается в руины, Лилат возвращается ко мне и протягивает ошейник, приказывая:
― Публий, иди сюда.
Публий вздрагивает, и мне становится его жаль. Как всё это, должно быть, начиналось в далекой фантазии, когда Лилат пришла предложить ему свои услуги. Всё ближе и ближе он приближался к своей награде: год, неделя, день, и вот наконец он обрел власть.
А теперь вот это.
Это испытание для любой души.
Он рассыпается. Он опускается на колени и ползет к Лилат. Она очень нежно надевает ему на шею ошейник и гладит по морде.
― Ты будешь хорошим псом, правда? – Она остается с ним лицом к лицу. ― Правда?
― Да. – Он опускает голову.
― Что да?
― Да... госпожа.
Лилат готовит ошейники для остальных членов трибунала. Ее люди натягивают их, чтобы закрепить. Двое протестуют и погибают. После того как на оставшихся надели ошейники, Лилат наклоняет голову к двери позади меня.
― Мой Император. Твои рабы ждут.
Сзади меня аплодируют маленькие ручки, и Скелеты сгибаются в любовной мольбе, даже Лилат.
― Молодец, моя Королева. Молодцы, друзья мои.
Этот голос.
Его акцент – лунный, но я знаю его до мозга костей.
Страх затмевает все разумные мысли. Маленькие шажки пробираются к передней части двора. Мерзость носит лицо маленького мальчика лет десяти. У него льняные волосы. Лицо узкое. Глаза рептилии, полные холодного любопытства. Оно стоит перед порабощенным «Воксом», неся в руках несколько простых тарелок.
― Мне знакома эта эмоция, – сладко говорит Мерзость. ― Это напоминает мне роман, который я читал о сапожнике в старой России. Это тот самый момент, не так ли? Этот момент, когда вы дышите на четвереньках, прижав головы к подбородкам, когда личный миф, которым вы окутали свои сердца, рушится под собственным весом, и вы осознаете, кто вы на самом деле. Не слабые – это всё равно даст вам нарратив жертвы с достаточным количеством трагической романтики, на которой вы сможете себя подкармливать. Не средние – вы все в какой-то мере умны. Достаточно умны, чтобы подняться над морем человеческого мяса и понять, насколько ничтожны вы на самом деле. – Мерзость прикасается к голове Публия. ― Мы все хотим быть особенными. Должно быть, больно осознавать, что ты им не являешься.
Он подходит к зарезанной Лилат Синей, берет горсть ее мозгов и кладет их на тарелки, а затем ставит каждую перед «Воксом». Лилат опускается на колено и раскрывает маленькую шкатулку. Из шкатулки Мерзость достает старинное лезвие-хлыст.
Меч Силениуса.
Он взмахивает хлыстом.
― Естественный порядок возобновился, – говорит он «Воксу».
― Hic sunt leones! – произносят его люди.
― Сын Августуса правит Республикой. Но что такое мир, в котором живут одни львы? Выполняйте мои приказы, и вы станете богатыми и могущественными. Короли-рабы Императора. – Он направляет на них меч Силениуса. ― А теперь ешьте свой ужин.
Публий ест первым. Пока они плачут и жуют, Мерзость наблюдает за ними и поворачивается ко мне с семейной привязанностью.
― Привет, сестренка. Так приятно наконец-то встретиться с тобой.
[1] Ориг. Lilath’s becomes a whip.