17. Дэрроу. Гелиополис
Мы разгоняем легкое сопротивление у поверженного Бога Бури. Не утруждая себя завершением убийств, мы отправляемся в Гелиополис. Мы оставляем врага позади лежать на земле или умирать. Радиоактивная пыль уносится на юг, затмевая солнце. Вскоре очередная песчаная буря полностью поглощает дневной свет.
Видимость уменьшается, скрывая, но не замедляя наше приближение к Гелиополису. Когда мы появимся в тылу Аякса, будет ли это завоеванный город? Останемся ли мы одни против десяти легионов? Обратят ли против нас наше собственное оружие? Или Утренняя звезда каким-то образом проведет мою армию через Пустошь?
Я могу только надеяться, как надеюсь, что Александр не утонет на дне морском.
Вперед. Вперед. Шаг за шагом.
У наших дракенджагеров осталось едва ли по часу зарядов. Мой звездный панцирь сдох в пустыне. Половине остальных удалось сэкономить энергию, проехав на дракенджагере сквозь бурю. Теперь все бредут сами по себе. Мы цепляемся за здравый смысл. Ночью закончилась вода. Боеприпасы на исходе. Стимуляторы усиливают наши чувства и не дают нам поддаться побочным эффектам антирада[1] или самой радиации, но они опустошили наши ядра. Двадцать четыре часа в бою с врагом. Сколько дней я бодрствую? Шесть? Семь?
Я не мог уснуть в переходе несмотря на то, что сидел на дракенджагере.
Ночь была адской, ветер завывал, а лавины сходили так часто, что нам пришлось оставить перевал и рисковать в пустыне. Темнота была нашим хозяином. Помехи, песок и гулкие радиометры – вот что стало нашим бесконечным кошмаром. Буря Орион больше не усиливается, но она разбушевалась и без нее, сфокусировав свой гнев.
Две песчаные бури поглотили треть нашего числа. Остальным, включая меня, грозит клеточный распад от радиоактивных осадков. Меня снова тошнит в кабину. Улов полон. Рвота с примесью крови. Она просачивается в щели и стекает по моим бронированным ногам. Голова раскалывается. Глазные яблоки болят в корне. Мои симптомы незначительны по сравнению с Серыми, Синими и оставшимися Черными. Некоторые из них уже впали в бред, поскольку их ДНК разрушается. Только Алые и Золотые держатся.
Я просто хочу отдохнуть. Я хочу воды. И поспать.
Вперед. Вперед. Вперед.
Утро окрашивается в бронзовый цвет, когда мы подходим к Кладбищу тиранов. Харнасс сбросил в пустыню монолиты, воздвигнутые Золотыми в честь семи столетий властвования правителей. Гигантские статуи лежат на спине, а вокруг них клубится песок. Между ними произошла стычка. Волны песка хлещут по полузатопленным и тлеющим тушам боевых машин.
Поле обломков уплотняется. В пыли движутся призраки. Одинокие пехотинцы без одежды и в крови проходят мимо нас. Мы не можем определить их племя. Почерневшие останки сидят, скрестив ноги, на песке. Пустынная птица-падальщик грызет мертвеца, смотрит на нас, расправляет угрожающие крылья и улетает, когда рядом взрывается артиллерийский снаряд. Вдалеке кричат и стонут военные машины. Их тени мелькают во мраке, становясь с каждым шагом всё более существенными.
Это как переход из одного сна в другой.
Я собираю остатки своих сил на холме, откуда открывается вид на штурмовую стену Гелиополиса. Наши фланги защищены отвесным фасадом горы, и я вместе с Брюзгой наблюдаю за осадой. Мое сердце замирает.
Гелиополис пал.
С падением Бога Бури в пустыне, шторм потерял направление. Он несется на восток. Армия Аякса сражается в лучах солнца.
Из огромных проломов на штурмовой стене поднимается едкий дым. Ударные отряды Железных леопардов и Молниеносных прорываются через бреши в трехстах метрах от земли. Танки скатываются в каньоны, пробитые в дюростале лучевыми пушками. На бастионе, где между стеной и щитом имеется небольшая щель, бушует перестрелка. Ее огромные пушки молчат. Возможно, Харнасс уже мертв.
Если они возьмут город, если выведут из строя генераторы щита, армада Праха сможет отправить подкрепление, спустить на юг факельные корабли и само Аннигило. Моя армия, пережив бурю, выйдет из пустыни и будет встречена забвением.
Брюзга понимает.
― Я разведаю обстановку и посмотрю, куда нам следует ударить. – Он спрыгивает с уступа, чтобы небольшими прыжками пересечь поле валунов внизу.
Я поворачиваюсь к своим людям.
Они могут слышать битву, хотя и не видят ее. На холме со мной менее трети отряда, отправившегося в Тихе. Многие лежат мертвыми на равнинах Кадуцея, либо их унесло водой или ветром на пути к Тихе. Александр ушел. Ронна и Коллоуэй отправились в бурю. Прошло почти двадцать четыре часа с тех пор, как я видел Траксу. Из моих Золотых Упырей остался только Феликс.
Я чувствую отчаяние.
― Где Утренняя звезда? – спрашивает Зеленый пилот. Его волосы уже начали выпадать. Его меха покрыта песком, как речной камень. Работает ли вообще его пушка?
― Она уже в пути, – говорю я. ― Мы должны выиграть время для Харнасса. Последний заряд металла. Я...
Голова Зеленого исчезает. Снаряды с визгом обрушиваются на моих людей сверху с высокой точностью. Снаряд с обедненным ураном проделывает дыру в моей броне и пробивает мясо моего правого подколенного сухожилия. Я тяжело падаю.
Выплевывая пыль изо рта, я наблюдаю, как с обрыва в сотне метров над головой падают фигуры, закутанные в пустынные плащи. Струи воздуха вырываются из их ботинок, смягчая их удары, когда они приземляются на открытые кабины моих дракенджагеров, чтобы проткнуть лезвиями черепа моих пилотов, или оказываются позади них, чтобы снять скальпы с их лиц или забрать их головы. Я не могу сказать, мертв ли Феликс.
Менее чем через десять секунд в живых остаюсь только я, если не считать пилота, которого они вытаскивают из кабины, чтобы подвергнуть вивисекции на плече его собственного меха.
Грубые руки отрывают меня от моего звездного панциря и вытаскивают наружу. Люди в масках с детскими лицами срывают с меня гравиботы. Пилот кричит надо мной. Ботинок упирается мне в горло, пока человек в бледной маске ступает по песку, чтобы сесть передо мной на корточки. Они льют на мое лицо машинный растворитель, чтобы смыть кровь. Сгорбленный Черный с огромными загорелыми руками нависает с паяльной лампой.
― Это он, – подтверждает тяжелый голос Черного.
― Благодарю, Фальтгар. – Рыцарь Страха снимает перчатки и кладет их в карман своего скафандра. Это простой радиационно-стойкий и водоотталкивающий костюм. Никаких доспехов для этого закалывателя[2] людей. Никаких знатных облачений или вычурных украшений. Его плащ изодран и изъеден пустыней. Его предплечья потрескались и запеклись до коричневого цвета. Его руки вне перчаток бледны и тонки, как паучьи лапки. Он не снимает маску. Это лицо бесполого ребенка, обрамленное змеиными волосами. Как бы он ни поворачивал голову, глаза ребенка не отрываются от меня. Бледная маска.
― Когда-то давно ты задал мне вопрос, – щебечет маска. ― Это было на Марсе, перед тем как мы ее потеряли. Ты спросил, чего я боюсь? Я боюсь человека, который верит в добро. Ведь он может оправдать любое зло. – Он поднимает руку, чтобы почувствовать ветер. ― Что ты наделал?
Я пытаюсь плюнуть в него, но во рту ни капли влаги.
― Покажи мне свое лицо!
― У страха нет лица. – Он наклоняет голову. ― Ты всё еще не понимаешь. Неважно. Фальтгар, Раван, Кестрил, Торханд, Каффа. У вас есть камеры для его жены? – Пять его охотничьих псов выходят вперед. ― Хорошо. Кастрируйте его. Оттрахайте его до крови в овраге. – Он делает паузу. ― Прежде чем перерезать ему горло, скормите ему его член.
― Да, господин.
Животный страх. Я тщетно борюсь с огромными Черными. Они поднимают меня, словно я снова стал Алым, и тащат к оврагу позади моих убитых людей. Рыцарь Страха садится на песок, чтобы наблюдать, как они будут насиловать меня, пока рушится Гелиополис.
Только не так. Только не так.
Рыцари-рабы бросают меня на землю и тычут лицом в песок, пока остальные наблюдают. Ботинок прижимает мою голову к земле. Я едва могу дышать, пока они обсуждают, как срезать с меня доспехи, и кто будет первым. Застежка скафандра звякает, когда ее расстегивают у меня за спиной. Нарастающая тошнота, ужас и... легкость. Рука, давящая мне на голову, теряет силу. Я поворачиваю голову. Песчинки стекают вверх. Белые волосы Черного колышутся в ореоле. По песку ползет тень. Они пытаются столкнуть меня вниз, но сами взлетают вверх. Ужасный смех вырывается из меня, когда голос, наполненный помехами, поет в моем открытом интеркоме:
― Если в пятки уходит душа, если ты обоссался, трусишка, значит Полночь за тобою идет не спеша, за тобою должок, непослушный мальчишка!
― Вы, членососы, – шиплю я сквозь песок. ― Вы забыли про Коллоуэя Чара.
Со всей силы я отталкиваюсь от земли. Все вместе они весят больше тонны, но в гравитационной тени лунокола вес не имеет значения. Мы взмываем вверх. Внезапный разворот нарушает их равновесие. Они прижимают меня ботинками, но не могут ухватиться. Они пытаются перевернуться, чтобы схватить меня, но только вращаются на месте. Я плыву в сторону, ожидая, пока ботинок пронесется мимо моей головы. Я хватаю его и рывком дергаю вниз, ударяя верхней частью черепа в нижнюю часть челюсти. Она разлетается вдребезги. Я прижимаю к себе более крупного мужчину и бью его головой по лицу, пока не чувствую, что оно проваливается внутрь. Испытывая головокружение, я выхватываю у него длинный нож и валю его тело на землю, а затем бросаюсь к следующему. Кровь застилает мне глаза, я едва вижу. Он пытается сориентироваться. Но я больше играл в невесомости. Я обхожу его, не касаясь, провожу длинным ножом вдоль его тела и вскрываю торс от паха до горла. Двое из оставшихся стреляют в меня и страдают от последовательной отдачи. Они становятся незначительной угрозой. Последний, в пяти метрах от меня, выхватывает пистолет, но само движение заставляет его тело отклониться назад. Я бросаю нож и испытываю вращение.
Я врезаюсь вверх ногами в каменную стену. Броня трещит, и я откидываюсь назад. Я пытаюсь сориентироваться. Рыцарь Страха видел, как я убиваю его людей, всего в пятнадцати шагах, но только-только вырвался из пут своих плывущих людей. Он использует свои ботинки, чтобы броситься ко мне, скользя боком по воздуху, его длинная винтовка нацелена мне в голову сквозь парящих мехов. Он стреляет. Затем гравитация возвращается. Падающий меха перехватывает его выстрел. Его люди падают вниз, а Утренняя звезда вырывается из пелены пыли, повисшей над пустыней. Она набирает высоту и с ревом проносится мимо, направляясь к Гелиополису. Я едва не теряю равновесие на скале и не разбиваюсь насмерть, когда ослепительный свет вырывается из подбитого лунокола и стирает с лица земли целую когорту вражеских танков.
Железная стена проносится над пустыней на северо-востоке, появляясь из тени Утренней звезды и собственной пелены пыли.
Первая Армия прибыла в Гелиополис.
Она прошла через Пустошь Ладона ночью, по тропе, проложенной в буре Утренней звездой. Большинство ее пушек повреждены бурей, но из лунокола вылетают рипвинги, за ними следуют звездные панцири, транспорты и баржи с пехотой. Оглушительный вой наполняет воздух. С неба падает величественная пыльная фигура в развевающемся волчьем плаще и с боевым молотом в руках.
Рыцарь Страха поднимает взгляд на Траксу ау Телеманус в полном боевом снаряжении, смотрит на меня, прицеливается и исчезает в ракетном залпе. Тракса ловит меня прежде, чем мои пальцы успевают вцепиться в скалу. Она опускает меня на землю и целует в лицо своим лисьим шлемом.
― Ты прекрасный ублюдок. Ронна нашла нас. Звезда проложила нам путь. Ты прекрасный гений. Ты больной, извращенный бог.
Дрожь страха проникает в мою грудь, а затем перерастает в ярость, когда я вспоминаю, как они сбросили ядерные бомбы на моих людей, перерезали им глотки, втоптали меня лицом в грязь. Накормить меня моим же членом, да?
Я отталкиваю Траксу.
― Мне нужны ботинки. Звездный панцирь. Боеприпасы.
― И это, сэр, – произносит голос. Ронна несется к нам с моим лезвием-хлыстом. Ее меха больше нет. ― Нашла в песке. – Я ловлю его в воздухе. Тракса с улыбкой похлопывает по своему молоту.
― Ну что, пойдем?
***
Ход битвы меняется с приходом Утренней звезды, но, поскольку большинство ее пушек повреждено, ничего не заканчивается. Она рассеивает свою гравитационную тень и нависает над битвой, служа опорной платформой. Основная часть убийств длится до полудня. Температура поднимается до 190 градусов по Фаренгейту, и, если приложить обнаженную руку к металлу, кожа покроется волдырями за полсекунды. В эти ужасные часы происходят самые кровопролитные сражения, и именно тогда бронированная линия Железных леопардов окончательно ломается. Главному могучему корпусу некуда отступать, пехоту прижимают и уничтожают у разрушенных стен Гелиополиса.
Тела лежат штабелями высотой в пять метров. Пехота заполняет гигантские трещины в стене. Танки перекатываются через них в дыму, отчаянно пытаясь спастись. Многие задыхаются в давке или тонут в грязи, состоящей из крови, мочи и охлаждающей жидкости, смешивающейся с пылью.
Те, кому удается спастись от Первой армии, просачиваются в город, где их преследуют разъяренные защитники Харнасса, небесные рейнджеры и воздушная пехота, высадившаяся с Утренней звезды.
Я не могу остановить кровопролитие. И я не останавливаю свое собственное.
Одичавшие и обезумевшие от атомной бомбардировки, бури и перехода через пустыню, мои люди опускаются по моральной лестнице и превращаются в демонов, лишенных всякой веры, которой они когда-то обладали. Бойня ошеломляет. Те из врагов, кому не повезло оказаться загнанными в угол, не могут сделать ничего, кроме как добавить свои трупы к оплоту мертвых.
Но они всё равно отказываются сдаваться.
Я никогда не видел такой доблести. Если это не она, то это, должно быть, безумие.
Легионы землян отказываются сдаваться. Они отступают, сплачиваются, отступают, сплачиваются. Аякс разжигает в них манию. Он бродит по строю, всегда вне пределов моей досягаемости. Он всегда вырывается вперед. Раз за разом они просачиваются сквозь нашу атаку, и я чувствую себя человеком, который мечется между трещинами в плотине, пытаясь голыми пальцами сдержать наводнение.
Я пересекаю тридцатикилометровый фронт, везде и нигде. Я сдерживаю танковый прорыв на западном фланге, меняю звездный панцирь у подножия Гесперид, получив пулю в грудь. Я преследую Серых стрелков в зазубренных Эгльских горах на востоке. Я сражаюсь с двумя Черными берсеркерами, пока они безногие не подползают ко мне, продолжая размахивать своими топорами. Я подавляю контратаку тяжелой пехоты Серых и беру передышку и воду в тени, отбрасываемой разбитым факельным кораблем, прежде чем бросить свой четвертый звездный панцирь за день. Лишь немногие остаются в рабочем состоянии. А те, что остались, истощили свои энергетические ядра еще до захода солнца – через целых тридцать восемь часов после начала битвы.
Когда Аякс остается один с группой своей личной охраны после попытки прорыва, он оказывается отрезанным. Увидев, что я приближаюсь, он, наконец, обращается в бегство с пятидесятитысячным отрядом нобилей. По моим легионам проносится крик насмешки. Я бросаюсь в погоню, но в моих ботинках почти не осталось энергии. Тракса тоже проходит всего пять километров, прежде чем вернуться и посмотреть, как я меняю гравиботы. Она присаживается в тени танка рядом со мной и роется в стопке аккумуляторных шипов, вставляя их по одному, чтобы восстановить заряд своего импульсного доспеха.
― Чертова змеиная дрянь, – разочарованно рычит она. ― Я хотела голову этого Гриммуса.
Снаряд врезается в крышу танка над нашими головами и взмывает в небо, чтобы взорваться. Мы почти не смотрим.
― Аталантия может потребовать ее у него после такого, – говорю я.
Я жду, пока она прикончит последний аккумуляторный шип. Она поднимает свой забрызганный кровью молот.
― Готов?
― Я ждал тебя.
Никто не поспевает за мной на протяжении всей битвы, даже Тракса или Брюзга. Я меняю телохранителей по часам, выживая за счет стимуляторов, вводимых в шею, или вдыхаемых из разбитых картриджей, или пережевываемых моими треснувшими коренными зубами. Мир тонок и двухмерен, цвета вымыты, как выцветшая фреска в руинах детской спальни. Мое тело – свинец. Клетки лишены энергии. Стимуляторы ничего не делают, только истощают мое терпение. Сдержанность, которая удерживает меня от рыданий или маниакального смеха, прочна, как фарфор.
Когда солнце начинает садиться, я добираюсь на транспорте, лишенном задней половины, до вершины штормовой стены.
Там я наблюдаю за спазмами бури в пустыне. Волны песка покрывают павших. Ряды мертвых простираются дальше, чем может видеть глаз. Мой истеричный разум блуждает. На мгновение мне кажется, что планета знает, как далеко эти мальчики и девочки находятся от дома, и думает, что они спят, поэтому посылает им песчаные одеяла, чтобы укрыть их на ночь.
Тугая боль сжимает мою грудь. Дыхание перехватывает. Окруженный измученными телохранителями, я сгорбился на трухлявой скорлупе сломанной пушки. На стене появляется Харнасс в сопровождении дюжины лейтенантов. Он смотрит на меня так, словно я вывернут наизнанку.
― Вот ты где, черт возьми! Я пересек весь фронт, – рявкает он. ― Должно быть, они выпустили психотропный газ. Все, с кем я разговаривал, клянутся матерью, что видели тебя. Где ты был?
― Везде, – рычит Брюзга сбоку от меня.
Харнасс выглядит растерянным и потрепанным. Из неприятной раны на лбу сочится кровь.
― Докладывай, – хриплю я. Его глаза сужаются.
― Дэрроу, твоя рука.
Я опускаю взгляд на свою голую левую руку. Похоже, перчатка сломалась. Моя кожа пузырится от соприкосновения с нагретым солнцем металлом. Я отдергиваю ее и смотрю, как сокращаются волдыри. Ах, вот и боль.
Харнасс бормочет что-то о том, что враг собирается на Ипподроме, и о том, что к нам приближаются вражеские танки, заблудившиеся в буре. Я пытаюсь ответить, но мои огрубевшие голосовые связки окончательно сдаются под натиском дня.
Харнасс моргает. Что-то пугает его. Как будто он увидел паука на моем лице. Я опускаю взгляд на свои руки и ноги. Вторая кожа из крови, пыли и облученного пепла покрывает меня. Моя броня продырявлена и вплавлена в прижженные раны. Суставы не реагируют на мою истощенную батарею. Теснота не отпускает мою грудь.
― Клянусь Юпитером, парень, у тебя сердечный приступ? – Харнасс зовет медика. Упыри бросаются поддержать меня, когда я едва не опрокидываюсь. Мне не удается оттолкнуть их. Ронна приходит мне на помощь, понимая мое бедственное положение.
― Не перед легионами, – говорит она. ― Что тебе нужно, дядя?
― Стимуляторы, – бормочу я.
― Сколько он выпил?
― Набедренная сумка пуста. Не меньше шести.
― У него четыре отметины на шее.
― Десять? Да от них и чертова лошадь сдохнет.
― Стимуляторы, – снова бормочу я, чувствуя головокружение.
― Ты умрешь, тупой ублюдок. – Харнасс, похоже, вот-вот упадет.
― Люди в ловушке... в пустыне... – Я смотрю на крепостные стены. Мне еще предстоит работа. Я смотрю вниз и вижу, как Харнасс пытается оттолкнуть меня назад.
― Дэрроу. Остановись. – Харнасс приподнимается и обхватывает мое лицо ладонями. ― Ты сделал достаточно. Остальное оставь на нас.
Я смотрю сквозь пряди его волос на тела, вплавленные в сталь широкого парапета. Они похожи на горгулий с лицами подростков. Ветер слизывает с них пыль. Они и есть подростки.
Вся тяжесть усталости наваливается на мне.
― У кого есть аккумулятор для ботинок? – зовет Ронна. ― Давай. Ты, эй, говнюк. Дай сюда. – Она забирает батарейки у одного из телохранителей Харнасса и заменяет мои. ― Дядя, тебе нужно лететь сейчас. Ты меня понял? Ради своих людей.
― Он даже стоять не может, – говорит Харнасс. ― Ему нужен медик и воздушная транспортировка.
― Отвали, – говорит Брюзга.
― Ты кто такой?
― Брюзга.
― Чушь собачья.
― Это он, – говорит Ронна. ― Микки.
― О. Что ж, теперь командую я, Золотой, – говорит Харнасс. ― Дэрроу нужно…
― Если у вас нет плаща, он не ваша стая. Он мой с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Вы должны закончить битву, сэр.
Харнасс подходит к нему и тычет пальцем в лицо.
― Отведите его куда-нибудь внутрь и сохраните этому человеку жизнь.
― Человеку? – Брюзга смеется. ― Hic est Lupus[3], ублюдок.
Харнасс уходит.
― Используй мою руку, дядя. – Я чувствую, как Ронна принимает мой вес. Она не может выдержать его весь. Брюзга подходит ко мне с другой стороны.
― Я держу, босс. Легко и просто. Немного драмы, и всё будет кончено, да?
С моими уцелевшими Упырями вокруг меня мы поднимаемся в воздух. Потрепанная армия, вливающаяся в город, устало ревет, видя, как наши потрепанные волчьи плащи устремляются к Кургану Вотума. Когда мы достигаем кургана, Упыри опускают меня на землю у подножия засыпанных песком ступеней. Вооруженные люди копошатся на площади внизу, неся раненых к пунктам сортировки. У космопорта грохочут титанические пушки.
Я не могу передвигаться самостоятельно, но мои Упыри сгрудились вокруг меня так плотно, что кажется, будто я не ранен. Умирающие выкрикивают мое имя. Я останавливаюсь, когда могу, но вскоре Брюзга и Ронна уносят меня в приемную комнату Вотумов. Только это обеспечивает уединение. Под изуродованными золотыми статуями я падаю на каменную лестницу, слишком усталый и раненый, чтобы мои Упыри осмелились снять с меня доспехи. Ко мне заходит медик. Я его не знаю. Угрожаю ему жизнью, если он попытается усыпить меня. Брюзга угрожает его яйцам, если я умру. Ронна похлопывает его по плечу. Лекарство, которое он дает, снимает напряжение в моей груди. Я онемел от усталости, но через треугольное отверстие в потолке наблюдаю как опускается ночь. Из темноты доносятся крики, выстрелы и вой машин.
Ранней ночью в коридоре снаружи раздается шум. Брюзга отправляется проверить. Ронна сидит на ступеньках подо мной, не произнося ни слова, пистолет у нее на коленях, хотя Упыри несут вахту по всему зданию. На правой стороне головы у нее сгустки крови. Огромные двойные двери распахиваются внутрь, и в них входят Харнасс и Коллоуэй. Следом за ними топает Тракса ау Телеманус, коричневая от пыли и крови, в дырявых доспехах, похожих на марлю. Она бросает на пол связку золотых штандартов. За ней вваливаются еще десятки легионеров, каждый из которых тащит охапку вражеских штандартов, причем древки некоторых из них всё еще сжимают золотые перчатки. Они складывают их в кучу, пока штабель не становится выше самой Траксы. Она хлопает каблуками друг о друга, поднимает обожженный кулак и провозглашает:
― Победа.
[1] Ориг. anti-rads
[2] Ориг. impaler (закалыватель, колосажатель, цепеш).
Также «Impaler» – прозвище трансильванского (валашского) князя (воеводы) Влада Третьего (1448-1476 гг.), исторического прототипа легендарного графа Дракулы. Оно происходит от румынского слова «кол» и буквально значит «колосажатель». Правитель часто устраивал массовые казни ни в чем не повинных людей именно таким жестоким способом.
[3] Hic est Lupus (лат.) – вот и волк