32. Дэрроу. В бодрствовании
Гелиополис парит под лучами раннего утреннего солнца. Хотя север Гелиоса всё еще сотрясается под бурями Орион, муссонные тучи, заливавшие Гелиополис проливным дождем, ушли в Калибанское море, оставив город сверкать белизной. Всё это было бы прекрасно, если бы не тот факт, что дождь был облучен ядерными боеголовками, а воздух настолько густ от влаги, пришедшей с Залива Сирен, что простая прогулка по нему – всё равно что пробираться сквозь пудинг.
Мои раны еще не зажили. Всё болит. Тошнота от антирадиационных препаратов сжимает мой живот. Пот струйками стекает по спине, когда я стою в густом скоплении своих офицеров, чтобы принять участие в «Угасающей панихиде». Перед нами на лавандовом ложе спит море марсиан. Они растянулись на асфальте космопорта к югу от Гелиополиса, их лица зеленые и голубые, а тела, растянутые солнцем, похожи на надутые куклы. Здесь нет триумфа, нет победного марша для мертвых. Есть только эти скудные почести.
Из четырех миллионов погибших в море, на песке и от атомных бомб едва ли сто тысяч собрались на «Угасающую панихиду». Десять квадратных километров лаванды были вырублены в южной латифундии моим инженерным корпусом, чтобы скрыть запах тел. Это должно было придать хоть какое-то подобие достоинства усопшим, когда мы будем прощаться с ними вместе.
Здесь нет никакого достоинства. Дует южный ветер. Пока мы бьем кулаками по сердцу, церемония превращается в фарс: от тел поднимается затхлый запах тухлых яиц и использованных туалетов. Пехота сохраняет строй, но мужчины и женщины из подразделений поддержки и флота, не привыкшие к тяготам наземного боя, колеблются, многие из них выворачивают желудки на раскаленный бетон.
Тела погибших укладывают в кучу для кремации перед нашими оставшимися военными кораблями. Изрезанная боевыми шрамами Утренняя звезда высится как гора, полтора километра в высоту и почти восемь в длину. В ее тени лежат четыре факельных корабля и шаткие останки одного эсминца. С вершины ее корпуса сварщики притаились под пушками и, приостановив работу, наблюдают за происходящим. Сколько раз Утренняя звезда спасала нас? Судя по ее корпусу и ранам, полученным во время шторма и битвы, я не думаю, что она сможет сделать это снова.
Кто-то назовет битву при Ладоне победой Республики. Я не могу. После падения Нарана накануне вечером мы потеряли все крупные города Гелиоса. Четыре миллиона моих людей пропали без вести или погибли. Чуть более пяти миллионов выжили, чтобы спрятаться под щитами Гелиополиса. Припасы иссякают, особенно антирады. Большинство из них находилось в Тихе. Едва ли одна треть моих людей пригодна к службе, даже по нашим щадящим стандартам. Наши танковые полки истощены. Количество рипвингов сократилось до двухсот единиц. Дракенджагеров – до семисот. Всё, что защищает нас от бомбардировок, – это щит над головой. Всё, что защищает нас от натиска, – это бури за горизонтом и страх Аталантии перед тем, какой новый ужас я сотворю.
Несмотря на нашу уязвимость, Аталантия не решилась на новую лобовую атаку на Гелиополис. Вместо этого, когда мы оказались в ловушке, она усилила контроль над опустошенным бурей континентом и сжимает его с продуманным терпением анаконды. Это значит, что никакого флота помощи не будет.
Но я, должно быть, нанес ей серьезный вред.
По нашим подсчетам, она потеряла вдвое больше людей, чем мы, причем большинство – во время бури на северном побережье Гелиоса. Военные лагеря Венеры всегда могут предоставить ей свежие силы, но ее драгоценные ветераны незаменимы – XIII легион Драконов, гвардия Праха, Молниеносный, Нулевой легион, Железные леопарды. Железные леопарды захвачены или убиты, треть гвардии Праха утонула в Тихе, Молниеносные разбиты Траксой под Гелиополисом, сколькими еще она пожертвует ради нас? Держу пари, ни одним. Они нужны для Республики. Она будет ждать подкрепления с Венеры и использовать новобранцев в качестве тарана. Мы ничего не сможем сделать, чтобы остановить их.
Все это знают.
Среди инженерных офицеров Харнасс стоит, как старый морской капитан, щурясь от соленых брызг. Несмотря на то, что в бою она получила тяжелые ожоги, плечи Траксы возвышаются над головами командиров Серой, Золотой и Алой пехоты. Но среди них отсутствуют офицеры флота. Десять лет Синие вращались вокруг Орион с верностью лун планете; теперь планеты нет, и луны дрейфуют без привязи. Им нужен новый лидер.
Но откуда ему взяться? Капитан Пелус, ветеран с десятилетним стажем, может, и провел Утреннюю звезду через ад, но он не лидер. Все мои императоры, за исключением Харнасса, погибли. Половина моих преторов. Более двух третей командиров полков. Аталантия грызет офицеров, которых нельзя заменить. Офицеров, которые заработали свои нашивки, а затем и крылья под руководством Орион и меня. Где мы найдем еще таких же? В толстых, напыщенных ополченцах? Среди плетущих интриги политиков Скайхолла? Я смогу разграблять Стражу Эклиптики только до того, пока она не будет полностью укомплектована детьми.
Я поворачиваюсь к своим копейщикам и никого там не нахожу. Ни Александра, ни Ронны, только Брюзгу. С момента своего возвращения он снял груз с моих плеч. Радуясь тому, что вернулся к своим, он, кажется, единственный, у кого есть запас энергии. Я завидую ему в этом и поручаю Крысиный легион, чтобы он использовал свои навыки контрразведчика для очистки города от диссидентов и любых шпионов, которых протащил Рыцарь Страха.
― Где Ронна? – спрашиваю я его.
― Опять в туннелях.
― Коллоуэй?
― Он вышел из медблока в 04:00. К 04:30 был в воздухе.
― Он снова вылетел?
― С полной эскадрильей. Он не успокоится, пока не найдет Орион. Я думал, ты знаешь.
Я оглядываюсь на тела.
― Не знал.
Если он умрет там, сколько героев у нас останется? Среди мужчин поднимается ропот. Я слежу за движением рук, которые поднимаются, чтобы прикрыть глаза. Рипвинг распыляет дым по утреннему небу. Из двенадцати рипвингов, отправившихся на поиски Орион, три из них пошатываются.
Коллоуэй не в своем уме. С тех пор как мы укрылись в городе, он пробыл на земле в общей сложности десять часов. Время, необходимое для того, чтобы съесть семь порций еды, сделать два переливания крови, заменить семь покалеченных рипвингов на новые и побыть запертым в медблоке под охраной. Очевидно, ленивой охраной.
Ранним утром конденсат превращается в пар, когда Коллоуэй и его ведомые ставят свои избитые рипвинги на бетон перед мертвецами. Козырек кабины Коллоуэя настолько изуродован вражеским огнем, что его приходится отваривать. Освободившись, он обходит лестницу и скользит вниз по крылу, а затем подходит к брюху рипвинга, где в его буксировочной клешне зажато раздувшееся тело.
Коллоуэй вырывает тело из буксировочной клешни и пытается нести его. Она слишком тяжела, даже в условиях легкой гравитации. Он спотыкается, и я отхожу от офицеров, чтобы подойти к нему. К нам присоединяются десятки других, в том числе Брюзга и Тракса, но не Харнасс. Он с каменным лицом смотрит на своих офицеров, не в силах простить ни Орион, ни меня за бурю и миллионы погибших мирных жителей.
Морская вода не слишком добра к мертвому телу, как и рыбы. Но на распухшей правой руке Орион – кольцо с трезубцем, которое я подарил ей, когда назвал ее навархом флота. Оно покоится на моем плече, когда мы несем ее на поле мертвых и кладем среди лаванды и трупов павших пилотов рипвингов. Коллоуэй падает на колени. Сначала я думаю, что это от перенапряжения. Потом он разражается рыданиями. Я сажусь за ним на корточки, понимая, что сказать ему нечего. Я беру его за плечо, чтобы увести, но он отталкивает мою руку и поворачивается ко мне.
― Плюс двадцать четыре, сэр, – говорит он. ― Но они просто пришлют еще. Орион больше нет. – Он бросается прочь с похорон, пройдя половину пути по асфальту, прежде чем рухнуть. Медики бросаются к нему и уносят его в сторону города.
― Двадцать четыре, и в общем 193 убийства за шесть дней, – со свистом говорит Тракса. ― Подвиг, на который никто не посягнет в наше время. – Пока другие цепенеют, она еще больше черствеет.
Я смотрю вслед Коллоуэю.
Несмотря на его природную лень, в его глазах всегда читался жар – даже на Луне, когда на его коленях лежал гиперионский спрайт. Я подозревал, что это была жажда убийств, погоня за воображаемым числом, когда его душа наконец утолится и сочтет это достаточным. Сегодня я впервые понял, что число не растет. Оно отсчитывается вниз. Сколько еще он сможет убить, прежде чем уйдет?
Я оглядываюсь на тело Орион в последний раз. Это ужасно – видеть, как кто-то, столь полный жизни, столь важный для тебя и других, смиряется перед смертью. Коррозия моря была жестока. Нет утешения в том, что это существо больше не она, а лишь гниющая оболочка того, что обладало чудесной душой. Отправится ли она к Эо, Рагнару и Фичнеру? Или ее просто нет? Я не знаю. И не знаю, как буду жить дальше без нее. Мне холодно, несмотря на солнце, я отчаянно хочу ощутить тепло моей семьи, моей жены, моего сына. Зная, как коротко наше время на свете, неужели я величайший из глупцов, если не провожу каждый миг рядом с ними?
Тракса зажигает сигарету.
― Это для тебя, старушка. Как думаешь, сколько убийств у тебя на счету? Держу пари, больше ста девяноста трех.
Борясь с желанием сломать Траксе челюсть, я отворачиваюсь от нее и возвращаюсь к офицерам. Вскоре раздается предупредительная сирена. Мы с легионерами поворачиваем головы. Утренняя звезда вспыхивает ярким белым светом, смывая скудный утренний свет, и когда мы оборачиваемся, от людей остается лишь пепел. Запах озона обеззараживает воздух, а их товарищи идут вперед, чтобы соскрести прах своих друзей в канистры в надежде однажды вернуть его на Марс. Никто из нас не верит, что когда-нибудь снова увидит дом, но они всё равно поют.
***
Вокруг входа на станцию гравипетли Тихе-Гелиополис, возвышающейся в восточной части Водной площади, были возведены защитные баррикады и досмотровые сооружения. После того как в Тихе отключили электричество, вагонетки петли заставили многих беженцев застрять в туннеле. Я стоял в тишине, наблюдая, как наши первые конвои переправляют беженцев. Мне казалось, что будет чудом, если Александр спасет хоть тысячу. Но колонны продолжали идти почти три дня – семьи и дети всех Цветов. Все они рассказывали одну и ту же историю о рыцарях-грифонах, которые сдерживали натиск армии, чтобы дать им время спастись от моря.
Знают ли они, что мы вызвали это море, – другой вопрос. Кто-то винит Сообщество. Некоторые – нас. Другие винят саму природу.
В конце концов поток превратился в струйку, а струйка – в ничто, и та часть меня, которая сохраняла надежду, покорилась реальности. Александр не появится, шатаясь, позади последних выживших, с хромотой, кривой улыбкой и почему-то идеально уложенными волосами. Он утонул в море. Сентиментальность – не повод позволять этой потенциальной вражеской магистрали существовать и дальше.
― Как давно она здесь? – спрашиваю я центуриона, отвечающего за баррикаду. Алый, он носит повязку на глазу и ожерелье из красных амулетов на шее. Больше всего выделяется крысиный череп. Крысиный легион. Самые стойкие из тех, кто сражался в Крысиной войне в туннелях Марса. Конечно, они выжили после бури и трудятся, пока остальные зализывают раны.
― Уже шесть часов, сэр. Она в атриуме. Вам нужен эскорт?
― Нет. Мы выйдем через минуту. Я отправил Крысиный легион на отдых. Что вы здесь делаете?
― Девятнадцатый потерял большую часть своих людей из-за гравитационной бомбы. Подумал, что они не будут против, если мы подстрахуем их, сэр.
Я киваю. После того, как мы полдня сдерживали натиск армии Аякса в Гелиополисе, если кто и заслуживает отдыха, так это Крысиный легион.
― Готовьте заряды. – С моими телохранителями, сканирующими окрестные крыши на предмет снайперов, я поднимаюсь по главным ступеням станции.
В атриуме я нахожу Ронну, сидящую у основания разбитой статуи. Правая сторона головы моей племянницы выбрита в том месте, где хирурги зашили пробоину, нанесенную пулей Серого диггера[1], разорвавшей ее шлем.
― Разве ты не должна быть в медпункте? – спрашиваю я.
― Разве ты не должен командовать армией? – Она грызет ногти, глядя на лестницу, ведущую вверх из туннеля.
― Можно присесть? – Она пожимает плечами, и я со вздохом опускаюсь рядом с ней.
― Не хотела пропустить эффектное появление Принцессы, – говорит она.
― Если бы он шел по туннелю, то уже был бы здесь.
― Я знаю.
― Тогда ты знаешь, что мы должны обрушить туннель. Будет трудно объяснить моему брату, почему я сделал это над головой его дочери.
― Да. – Она сглатывает, думает, что сказать, и забывает об этом. Мы сидим в тишине и смотрим на лестницу. По правде говоря, я боялся увидеть ее с тех пор, как мы взяли город. Я не настолько рассеян, чтобы не заметить, как напряжение между ней и Александром перерастает в нечто большее. Для двух людей, которые терпеть друг друга не могут, у них определенно нашлось достаточно причин, чтобы постоянно находиться в одной комнате.
― Возможно, он всё же взял перевал Кайлор, – говорю я.
― Я знаю, что к чему. Даже если он прошел через бурю и Вотумов, эти горы кишат Горгонами. – Она смотрит на меня. ― Если бы я была на месте Александра, ты бы меня отпустил?
Мой первый инстинкт – стыд, потому что я всегда презирал таких Золотых, как Александр – надменных, правомочных, богатых. Но не враждебность отправила его в Тихе, а уважение.
― Да.
― Ты же не просто... избавился от него? – жалобно спрашивает она.
― Конечно, нет.
Это что-то значит для нее.
― Такой засранец. Только-только он начал представлять из себя что-то стоящее... – Она качает головой и снова смотрит на лестницу. ― Ладно. В шлак. – Она заставляет себя подняться. Она шатается, всё еще не оправившись после операции. Я поддерживаю ее, и мы вместе выходим, чтобы присоединиться к центуриону за баррикадой.
― Каково окончательное количество беженцев? – спрашиваю я центуриона.
― Восемьдесят три тысячи четыреста двадцать шесть душ, сэр.
― Восемьдесят три тысячи четыреста двадцать шесть душ, – говорю я Ронне. ― Не многим повезло узнать, сколько стоит их жизнь.
Она слегка кивает в знак благодарности. Я подаю сигнал центуриону. Инженеры приступают к работе, и вскоре две тысячи метров туннеля обрушиваются сами собой. Ронна наблюдает, как из устья станции вылетает пыль, а затем обращается ко мне.
― Прошу разрешения вернуться на службу, сэр. Я не принесу вам пользы в медблоке.
― Разрешаю.
Она кивает и направляется обратно к моему транспорту. Она выглядит такой маленькой на фоне возвышающейся статуи Посейдона. Бог водных просторов держит в руках девяносто девять дисков с водой и тысячи измученных жаждой птиц. Ронна исчезает в шаттле. Теперь она солдат. Как и я.
Я задерживаюсь, чтобы посмотреть, как оседают последние камни. Зная, что Александр мертв, что люди, которых он спас, скоро забудут его или могут погибнуть во время осады, на мгновение я жалею, что не могу снова стать молодым человеком, который мог бы броситься вперед, опираясь на собственную праведность. Этот человек пренебрег бы опасностью и отправился на поиски Александра, как Коллоуэй искал Орион. Но этот человек умер бы в пустыне и забрал бы с собой всех своих людей. Такой человек не нужен моей армии. Черт, я не знаю, что им нужно, кроме чуда. Я поворачиваюсь и направляюсь к своему транспорту, подгоняемый тяжестью дня.
***
К западу от города, между Заливом Сирен и старым городом, возвышается правительственный комплекс Вотумов, известный как Курган, которому уже четыре века. Это тяжелая базилика, над которой возвышается полукилометровая статуя бога-покровителя города Гелиоса. Каждый из четырнадцати шипов на его солнечной короне длиной в десять человек пронзает голубое небо. В левой руке он держит скипетр, а правая движется в зависимости от пути солнца, так что на закате он сжимает его в ладони, когда оно опускается за горизонт. Как будто кому-то подвластен такой контроль.
― Дождь радиоактивен, – говорит Харнасс, бросая коробку с дохлыми кошками на стол в старой военной комнате Вотумов. Тракса вышагивает вдоль арочных окон, больше интересуясь бункерами, которые вырезают наши сверла-щупальца, чем неудобным докладом. Мы все уже лысые.
― Мы едим здесь, большое спасибо за представление, – говорит Тракса.
Харнасс ворчит дальше:
― ...выпадение осадков от атомики, использованной на месте. Пока что Золотые очищают стратосферу, так что риск постоянного глобального заражения невелик. Но у нас проблемы. Орион утопила половину наших антирадиационных установок в Тихе, прежде чем мы смогли их эвакуировать. Горгоны уничтожили еще треть во время той бомбардировки, прежде чем мы собрали их. – Пот пропитывает грязную форму Харнасса. Он выглядит еще более изможденным, чем я. Как и я, он храбрился перед людьми на похоронах, но Горгоны, которые пробрались сюда до того, как мы заблокировали Гелиополис, устраивают нам ад, а местные мятежи вспыхивают быстрее, чем Брюзга успевает их подавлять. ― Итог: нам не хватает на наших людей и гражданских.
― Почему ты всегда приносишь мне плохие новости? – спрашиваю я его. Горечь Харнасса возросла в геометрической прогрессии с тех пор, как Орион вызвала бури. Я сочувствую ему, хотя и считаю его чертовой занозой в моем боку. Ненавидьте штормы сколько угодно, но единственная причина, по которой у нас вообще есть армия, – это облачный и электрический покров.
― Потому что я единственный, кто не лижет тебе яйца.
― О, скажи это более прямо, – говорит Тракса. ― Как будто это добавляет солидности...
Я потираю плечо, когда мне делает укол антирада Желтый медик. Тошнота накатывает волнами в последние дни. Я думал, что нас погубит голод, а не радиоактивные осадки. По пути к Кургану я видел людей с окровавленными платками, другие сидели в тени, опустив голову на руки, в очереди в уборную.
Харнасс продолжает:
― Инженерный корпус считает, что симптомы будут резко нарастать. Мы уже испытываем слабость, тошноту и головные боли. Это перейдет в рвоту и диарею. Которые у меня уже есть. Гражданские скоро поймут это. Как столько начнутся смерти, начнутся и полномасштабные бунты.
― Бунты уже были, – говорит Тракса, переводя взгляд с гор на забитые беженцами улицы Гелиополиса. ― Если мы поделимся припасами, то не проживем и двух недель. Мы уже на половинной дозе, уже отказываем в ней пятистам тысячам человек, которые зашли слишком далеко. Эти люди нам не союзники.
Она не ошибается. Мы здесь никому не нужны. Тихе была достаточно хорошим домом. Но из всей меркурианской породы гелиополитанцы – самые сварливые, жестокие и шумные. Кроме Глирастеса, трудно вспомнить хотя бы одного, кто приветствовал бы нас, когда мы захватили планету. А после бури Орион и затухания нашей кампании у них вылезли зубы. Мои солдаты не смеют никуда ходить одни по ночам. Толпа уже пыталась штурмовать продовольственные центры, которые я создал. Даже Глирастес отмахнулся от моих призывов, затаившись в своем дворце над городом после того, как отчитал меня за то, что я нарушил клятву не поднимать бури за первичный горизонт. Он не верит в то, что Орион вышла из-под контроля.
Я ловлю себя на мысли о Паксе и о том, отправил бы я его в Тихе, как Александра. Потратил бы я своего мальчика так, как потратил многих других? Не потратил ли я его в каком-то смысле, не вернувшись домой? Всё это кажется таким обыденным, война. Не потратил ли я своего мальчика в день его рождения в силу своей роли в Восстании? Я могу только надеяться, что моя жена уже нашла его. Что они вместе и что флот идет за нами. Надежда. Надежда не вернет Орион или моих людей. Но моя жена этого заслуживает. И здесь, лишенный всего остального, меня поддерживает только ее сила.
― Мы сами навлекли это на них, Телеманус, – говорит Харнасс, охлаждая себя абсурдным павлиньим вентилятором. Вся энергия, включая климат-контроль, бережется для обороны. ― Сначала мы вторглись на их планету и обрушили войну на их города. Затем мы топим побережье. А теперь мы позволяем им увядать, пока сами прячемся в их городе?
― Разве я создала меркурианцев из непрочного материла[2]? – спрашивает Тракса. ― Нет. Им не хватает воинственного телосложения, чтобы сражаться за свою свободу. Алые меркурианцы анемичны по сравнению с нашими. Ну, если они так сильно хотят быть рабами, пусть примут свою деградацию.
― Спасибо, Повелитель Праха. Позвольте мне прояснить кое-что. Из-за того, что они не согласны с нами, мы позволяем их детям разлагаться, а их семьям умирать? – усмехается Харнасс. Эти двое вцепились друг в друга с тех пор, как мы вернулись на Меркурий. В Гелиополисе вражда только усилилась. Харнасс считает шторм Орион геноцидом. Тракса считает это благороднейшей из жертв.
― Население – это бомба замедленного действия, – говорит Тракса. ― Вы хотите, чтобы она продолжала тикать. Мы можем просто позволить ей погаснуть. – Она смотрит на меня. ― Они поднимут оружие против нас. Мы можем сделать так, чтобы прямо здесь и сейчас они не смогли поднять это оружие.
― Я всегда подозревал, что ты – удобный демократ, – отвечает Харнасс. ― По крайней мере, злодейство Орион можно объяснить гневом. Твое же – просто хладнокровие.
― Хладнокровие побеждает в войнах, – говорит Тракса. ― Тебе ли не знать. Ты и сам не снежная дева. Не после Эхо-Сити. – У Харнасса сжимается челюсть. ― Если бы у «Вокса» было больше хладнокровия и меньше зависти, флот никогда бы не был расколот и уязвим для Аталантии, и мы бы не оказались в этой трясине. Винить надо твоих друзей, Харнасс. Винить надо тебя. А теперь ты придираешься и притворяешься, будто во всем виноват Дэрроу. Лицемерие вызывает у меня отвращение.
Харнасс встает во весь свой невыразительный рост.
― Я не буду стоять в стороне и смотреть, как гибнут дети.
― Тогда ты будешь лежать на спине и харкать кровью, пока твои люди разлагаются, – говорит Тракса. ― А мои люди – нет.
― Хватит, – огрызаюсь я. ― Вы как дети. Хотя бы попытайтесь, ради меня?
Дверь открывается, и входит Брюзга.
― Прошу прощения, – говорит он, снимая свой алый гелиополитанский шарф и перчатки для верховой езды. ― Две Горгоны попали в водоочистительную станцию. Негодяи думали, что Алые будут наступать им на пятки от отравления радом. Но Крысиный легион – крепкий орешек. Я держу это место на замке. – Он опускается в кресло и морщит нос, глядя на котов Харнасса. ― Что я пропустил?
― Мы переходим к делу, – говорю я. ― Харнасс, ты оценил инженерные и вспомогательные легионы, Тракса – бронетанковые и тяжелую пехоту, Брюзга – спецназ и флот. Как вы оцениваете наши шансы на спасение?
Они молчат. Брюзга смотрит на свои наманикюренные руки.
― Настолько низкие? Вы никогда не догадаетесь, но мы только что одержали величайшую статистическую победу за всю войну.
― У нас просто нет кораблей для побега, – говорит Харнасс. ― Четыре факельных корабля, один эсминец. Возможно, Утренняя звезда больше никогда не полетит. Если мы уберем все лишние системы с других кораблей, то едва сможем вместить людей. Впрочем, это неважно. Два дредноута Аталантии разнесут нас на атомы, а их факельные корабли быстрее Звезды. Если мы доберемся до космоса, они нас выследят. Но мы не долетим до космоса. У них есть гравиколодец. Если хоть один корабль доберется до орбиты, это будет чудо.
― А что, если мы... захватим их корабли? – спрашивает Тракса, глядя на Брюзгу. ― Отправим команду на орбиту и попробуем захватить один или два дредноута.
Его глаза расширяются, и он присвистывает:
― Лично я бы не вызвался... они взрывают всё, что приближается к ним на расстояние в сотню километров. А на борту Горгон есть группы реагирования. Аталантия просто ждет с сетью.
― Она слишком хорошо меня знает, чтобы в этот раз такое сработало, – отвечаю я, и Брюзга кивает в знак согласия. ― Если мы увидим брешь, это, скорее всего, будет ловушка. Петля затягивается. Если мы выйдем за пределы щита, она растопчет нас, как жуков.
Я намеревался переместить корабли в штормовое прикрытие, под завесу электронных помех, чтобы подготовить для Аталантии какую-нибудь пакость. Но уровень шторма, который вызвала Орион, сделал это невозможным и даже убил четыре наших факельных корабля. Теперь все мои карты исчерпаны. Они знают это. Знаю и я. И у меня есть подозрение, что это знает и Аталантия. Больше не осталось никаких фокусов.
― Мы в клетке, – говорю я. ― Всё, что может нас освободить, – это правительница. И я верю, что она это сделает.
― Ты веришь? – спрашивает Тракса. ― Она не сдвинет сенат. «Вокс» пожертвует нами. Танцор даст нам умереть, чтобы отомстить тебе за Сынов на Окраине. Никто не придет.
С грустью Харнасс соглашается:
― Я знаю Танцора. Он скорее наденет бриллианты, чем рискнет попасть в ловушку Аталантии, особенно после того фальшивого мира. Он гордится больше, чем думает. Я знаю, что никто из вас не хочет этого слышать, но после той битвы мы больше не армия. Мы всего лишь наживка на крючке. Осталось лишь снять наживку.
― Сдаться? – в ужасе спрашивает Тракса.
Губы Харнасса едва шевелятся.
― Возможно.
― Если мы сдадимся, они убьют нас всех, – говорит Тракса.
― Хуже, – говорит Брюзга. ― Я знаю. Я видел, как она играет с Упырями. – Он моргает и прикрывает свое беспокойство за улыбкой, адресованной чайке, приземлившейся на балкон снаружи.
― Они будут пытать и убьют нас четверых, – соглашается Харнасс. ― Но им понадобится рабочая сила, чтобы восстановить всё после этого. Не все люди выживут, но некоторые смогут. Лучше несколько, чем ни одного. – Он смотрит мне в глаза. ― По крайней мере, скажи мне, что ты подумаешь об этом.
Я откидываюсь в кресле, пока Тракса и Брюзга затаивают дыхание.
― Харнасс, чтобы я мог подумать об этом, мне придется продолжать совершать ту же ошибку, из-за которой мы оказались здесь: сомневаться в своей жене. Я уже делал это раньше, в ущерб всем нам. – Как сказал Севро, я выбирал кратчайший путь. ― И мне пришлось бы совершить ошибку, которую я не совершал уже пятнадцать лет: обмануть себя, поверив, что рабство лучше смерти. Я этого не сделаю.
Тракса кивает. Напряжение отпускает Брюзгу. Он боится Аталантии. Боится больше, чем когда-либо признается. Харнасс ничего не говорит. Он не соглашается.
― Я был готов пожертвовать этой армией, чтобы разбить их, потому что не верил, что Республика придет. Потому что я думал, что, убив их, Республика получит лучшую надежду в этой войне. В этот момент выбора я послушал тебя, Харнасс. Если мы спасем эту армию, это будет победа, которая вдохновит все миры.
― Мы спасем эту армию, если будем верить в нашу Республику, в нашу правительницу. Не будет никакой капитуляции, никакого плана побега, который разоблачит армию, чтобы Аталантия могла вогнать кол в наши сердца. Моя жена сказала, что корабли придут. Значит, они придут. А пока мы делимся тем, что у нас есть, с мирными жителями.
― Этого не хватит и на неделю, – возражает Тракса.
― Мы делимся с мирными жителями тем, что у нас есть.
В дверь стучат, и Ронна входит с испуганным видом.
― Сэр, мы получили плотный луч[3] с Аннигило. – Голова Брюзги поворачивается в ее сторону. ― Аталантия просит аудиенции. – Ее взгляд устремляется в пол. ― Она говорит, что это касается вашей жены.
[1] Диггер – человек, занимающийся диггерством, то есть исследованием подземных объектов. Название происходит от английского слова digger, что в переводе значит «копатель».
[2] Ориг. “Did I create the Mercurians to be of insubstantial fiber?”
[3] Ориг. tightbeam