90. Лисандр. Рыцарь Любви
Глирастес подарил Калиндоре виллу на берегу моря, в которой она и умрет. Если кто-то сомневался в чести Рыцаря Любви, достаточно было взглянуть на количество и ценность тех друзей, которые собрались, чтобы еще раз увидеть ее, прежде чем она покинет этот мир. Несмотря на триумф, воздух мрачен. Я чувствую себя грязным с тех пор, как проснулся с Аталантией. Но не настолько грязным, чтобы отвергнуть ее утренние ухаживания.
Комната Калиндоры завалена знаками внимания, в том числе двумя золотыми перчатками Аталантии. Такие же перчатки она надевала, когда мы занимались сексом в ее комнате для медитаций всего несколько часов назад. Внутренний дворик спускается к воде, где в прибое шныряют голубые крабы. Здесь совсем не пахнет смертью.
Калиндора лежит на скромной кровати. В комнате нет ни слуг, ни каких-либо признаков огромного богатства, унаследованного ей как последним членом Дома Сэйнов. Увидев принесенные мною цветы, она слабо улыбается мне.
― Где ты нашел гемантус? – шепчет она.
― Глирастес знал об одной теплице в Наране, где их выращивали, – отвечаю я, гадая, пахнет ли от меня Аталантией даже после душа.
― Конечно, ты помнишь. – Я держу их ближе к ней, чтобы она могла почувствовать их запах. ― Как дома, – говорит она с закрытыми глазами. ― Поставь их для меня у кровати. – Она кивает на дверь. ― Они всё еще там?
― Где-то около сотни, – говорю я о доброжелателях во дворе. ― Там есть несколько хороших людей. Рон пришел.
― Я видела его. Ты вручил ему знак дукса.
― Да.
― Никто не заслуживает этого больше. Он будет хорошо охранять тебя. Жаль только, что мне придется уйти. – Она выглядит такой слабой. Ее оставшаяся рука забинтована. После жестокости Дэрроу удивительно, что она не потеряла ее. Его яд стер краски с ее лица. Она такая бледная. Вспоминать ее в Палатине – молодую, полную надежд – и видеть ее сейчас... это слишком. Она была будущим. Теперь она станет прошлым. Неправильно, что она умирает, а все эти подхалимы и монстры продолжают жить. ― Не смотри на меня так, – говорит она.
― Как?
Ее лицо напрягается.
― Мне следует поздравить тебя с помолвкой, я думаю.
― Это политическое дело, не более того.
― Ты так думаешь? – Она знает. Я чувствую себя порочным, глядя на нее сверху вниз. Мне следовало покинуть триумф. Прийти сюда. Ее ресницы трепещут от боли, когда левую сторону лица сотрясает спазм. По ее подбородку стекает капелька слюны. Я вытираю ее своим плащом.
― Аякс вызвал тебя на поединок?
― Пока нет.
― Вызовет.
― Он не станет рисковать недовольством Аталантии.
― Вызовет. Любовь может дать человеку крылья, но всё сгорает, когда подлетает слишком близко к солнцу. – Она опускает взгляд на простыни, покрывающие ее умирающее тело. ― Забавно. Ты всегда обещаешь себе, что не станешь клише. Не станешь человеком, который болтает со старыми друзьями о школьных годах, пытаясь заново пережить те времена. А потом это происходит. Ты не станешь солдатом, который не удосуживается выучить имена новых солдат, потому что завтра их там уже не будет. Но ты всё равно это делаешь. Ты не будешь исповедоваться на последнем дыхании, но ты должен. – Ее улыбка исчезает. ― Сядь.
Я сажусь на табурет у ее кровати.
― Есть вещи, которые ты должен знать. – Она смотрит на дверь и достает из-под простыни маленький глушитель. Ее нервы на пальцах повреждены, и она не может справиться с управлением, поэтому я должен помочь ей. Шум за пределами комнаты стихает, и больше не слышно шума моря.
― Я знаю Аталантию всю свою жизнь, – медленно произносит она. ― Я видела ее и придворной, и солдатом. Но ей всегда... чего-то не хватало. Она была здесь до тебя. – Она смотрит на перчатки. ― Несмотря на то, что я сделала, приведя тебе преторианцев, она взяла меня за руку и призналась, что считает тебя своей недостающей частью.
На мгновение мне кажется, что она не будет продолжать. Затем, вздохнув, она продолжает:
― Знаешь, это были самые счастливые дни для нее. Когда Октавия отпускала тебя с уроков, а Аталантия брала тебя с собой в Гиперион. Она действительно любит тебя... по-своему. Она считала тебя самым грустным мальчиком. Мы все так думали. – Она касается моего колена. ― Не сочти это как обиду. Ты слишком многое повидал, чтобы по-настоящему быть ребенком. У тебя никогда не было шанса стать им, да и у нее тоже. Октавия была сурова с ней. Она была жестока со всеми нами. – Она кашляет, и на ее губах появляется кровь. Она ждет, пока я вытру ее. ― Она была как яд.
Я никогда не слышал, чтобы она произнесла хоть одно слово против моей бабушки.
― Октавия была суровой женщиной, но она сделала нас такими, какие мы есть.
― Она отравила нас.
― Она была нашей правительницей.
― Правительница. – Она выплевывает это слово. ― Всю свою жизнь я служила. Октавии, потом Магнусу, потом Аталантии. Каждый, кто сидит на этом стуле, говорит мне, что я сделала это с честью. И каждый раз, когда я это слышу, мне хочется вырвать им языки.
Она смотрит на солнечный свет, словно на врага.
― Если ты сожалеешь о том, что совершил зло, оно всё равно остается злом. Я убивала стариков в их постелях. Детей под копытами их собственных лошадей, матерей, которые умоляли меня пощадить их нерожденных детей. А всё потому, что я была глупой девчонкой, которая считала, что ее отец выглядит прекрасно в своих доспехах. Когда он ушел в отставку, я умоляла принести его клятву своей правительнице. В тот день он плакал. Я так и не узнала почему, пока он не умер.
― Я думала, что клятва дала ему цель. Он был слишком благороден, чтобы сказать, что она лишила его свободы. И в тот день, когда он обрел свободу, он увидел свою порабощенную дочь. – Она сглатывает, вновь переживая ужасы, которые она творила во имя моей семьи. ― Я лишь хотела быть полезной.
Я не знаю, что сказать.
Ее голос смягчается:
― «Бери их, пока они молоды», – сказала она однажды Магнусу. «Пока они молоды, они будут твоими навсегда». Честь, долг – всё это ложь. К тому времени, как ты всё это понимаешь, ты уже слишком погряз в грязи, чтобы выбраться. Октавия отравила меня. Она заставила меня бояться одиночества до такой степени, что я поверила, будто только тьма может захотеть меня. – Ее рука дрожит, касаясь моего лица. ― Каким-то образом она не отравила тебя.
Ее пальцы приятно касаются моей щеки. Не возбужденные, как у Аталантии, не с чувством вины, а как будто их не хватало всю мою жизнь. Я хочу, чтобы они остались навсегда. Здесь я чувствую себя в безопасности. Ее прикосновение не материнское, не голодное, но в этот момент я понимаю, что она видит во мне уже не мальчика, а того, кто понимает мир так же, как она.
Уже слишком поздно.
― Ты всегда был хорошим. Ты и сейчас такой. Все думали, что ты умер, но не я. Что бы ты ни говорил о Виргинии, она не позволила бы Дэрроу убить мальчика. Иногда, когда я находилась в шаттле и слышала только шум двигателей, я думала о тебе. Я представляла тебя где-то на берегу моря. Как ты живешь настоящей жизнью, возможно, влюбленный. – Ее пальцы оставляют мое лицо. ― Когда ты ступил на борт Аннигило, это разбило мне сердце.
― Почему мое возвращение домой должно разбивать тебе сердце? – спрашиваю я. ― Это моя семья.
Она смотрит на дверь, забыв обо мне и море.
― Я должна тебе кое-что сказать. То, что заставит тебя возненавидеть меня. Что-то, что, как я знаю, заставит тебя сделать то, что должно быть сделано. Но я боюсь...
Я беру ее руку и, к ее удивлению, целую ее.
― Ничто из того, что ты можешь сказать, не заставит меня тебя ненавидеть.
Она сглатывает.
― Твоя мать...
Я замираю.
― Что с моей матерью?
― Она была реформатором. Ты знал об этом?
― Нет... – Знал? Знал ли я?
― Нет. Конечно, ты не знал. Она... видела, кем была Октавия. Как ее хватка сжималась всё сильнее и сильнее, пока не задушила наш мир. Она считала сожжение Реи мерзостью. И она видела, как медленно ее мать пытается развратить тебя. Поэтому вместе с отцом Ромула, Ревусом, и Нероном ау Августусом, она спланировала государственный переворот. Лисандр, твою мать убили не Аутрайдеры и не террористы. Это Октавия отдала приказ.
― Откуда ты...
― Потому что это мы с Аталантией заложили бомбу в их шаттл.
Я смотрю на нее, не в силах понять.
― Ты и Аталантия.
― Да.
― Вы... были ее близкими подругами.
― Да. Хотя это разбило мне сердце, я поступила так, как велела моя правительница.
Моя рука выскальзывает из ее руки.
Мир становится очень маленьким и очень тихим, когда воспоминания всей своей тяжестью обрушиваются на меня. Все те разы, когда я сидел с бабушкой, ужинал с ней, летал с ней, пытался произвести на нее впечатление, а она сидела там, старая карга, и притворялась, что не отправила моих отца и мать тлеть в море. Все те разы, когда Аталантия возила меня в Гелиополис, держала за руку в опере, сжимала между своими потными ногами...
Мир заволакивает темное стекло.
Я уже никогда не буду прежним.
― Почему я не могу вспомнить лицо своей матери? – спрашиваю я.
― Ты помнишь кресло? – Я молчу. ― У Октавии было много чудовищных машин. Но ни одна не была такой жестокой, как кресло. Она называла его «Пандемониум». С его помощью она могла... извращать разум. Когда она узнала об измене Анастасии, то поклялась стереть ее из истории. Ей это не удалось. Но она украла ее у тебя. Лисандр, после смерти матери ты был безутешен. Она была хорошей матерью. Она любила тебя больше всего на свете. Октавия ревновала. После двух недель, проведенных в кресле, ее работа была закончена, и ты больше не плакал.
Хотелось бы мне не верить в это, но я верю. Что еще могло стереть лицо матери из памяти ее единственного сына? Я чувствую, что мне трудно дышать. Мало того, что она лишила меня детства, мало того, что она лишила меня родителей. Она лишила меня единственного, что принадлежит мне по праву. Того, что никто и никогда не должен был у меня отнимать.
― Айя знала?
― Знала? Она чуть не нарушила свою клятву Октавии из-за этого. Аталантия и глазом не моргнула. Она чудовище. Но я поклялась служить Магнусу, а когда он понял, что умирает, заставил меня поклясться ей. – Калиндора сглатывает. ― Я чудовище. Я знаю это. Я отвернулась от заветов олимпийцев, от собственного сердца. Но я не умру чудовищем. Я не позволю ей поглотить тебя. Она не может сидеть на Троне Зари. Это не должна быть она. Она будет сжигать миры до тех пор, пока прах не склонится перед ней.
Я стою, не в силах смотреть на Калиндору.
― Я не была достаточно сильна, чтобы выстоять. Но когда ты вернулся... я поняла, что время пришло. Вот почему я призвала преторианцев. – Она протягивает мне руку. ― Ты – правитель, последний наследник Силениуса, последняя надежда Золотых, и ты хороший. Каковы шансы? Ты можешь восстановить то, что сломали Дэрроу и Октавия. Сделай так, чтобы весь этот ужас был ради чего-то. Исправь то, что сломано в нашем народе, Лисандр. Я знаю, это будет нелегко. И мне жаль, что я не смогу быть рядом, чтобы помочь тебе. Держи рядом Рона и Атласа. Он слишком сильно любил твоих отца и мать, чтобы Октавия могла рассказать ему правду, поэтому она отправила его на Койпер, думая, что он никогда не вернется. Он будет защищать тебя ценой своей жизни.
Я больше не могу этого выносить. Я направляюсь к двери.
― Исполни свой долг! – говорит она. ― Исполни свой долг, или миры сгорят.
Я выхожу из комнаты, превращаясь в пустую копию себя, и вижу, что Аталантия улыбается мне из толпы Золотых, ожидающих прощания с героем. Она приглашает меня подойти к ней, и я делаю это. Я улыбаюсь и смеюсь рядом со своей возлюбленной, убийцей моей матери, а позже тем же вечером сижу напротив нее за ужином, и она злорадствует над тем, как ее приспешники разрушили сенат Республики и сердце Дэрроу. Мы получаем известие о смерти Калиндоры.
Мы присутствуем на ее солнечном погребении на Аннигило. Почетный караул преторианцев, возглавляемый Белыми церемониальными девственницами, несет ее гроб к погребальной пушке, установленной в главном ангаре, которая выстреливает ее в сторону солнца. Рон стоит по стойке смирно, Аталантия плачет, Атлас молчит, Аякс дрожит от ярости, он почти пьян, чтобы стоять, и смотрит на меня с такой ненавистью, что удивительно, как он не вызывает меня на бой прямо там, пока Аталантия с остекленевшими глазами произносит благословение.
Этой ночью она посылает за мной.
У меня нет другого выбора, кроме как пойти.
Я нахожу ее плачущей в своей комнате для медитаций. Я утешаю ее, и мы смотрим на фреску с изображением нашей семьи, на размытое лицо моей матери, пока Аталантия целует меня в шею и шепчет на ухо, чтобы я избавил ее от боли и отнес в постель.
Насытившись мной, она засыпает, а я лежу и смотрю в потолок, чувствуя себя мертвым внутри.