Когда Сяоцю вернули на пик Взращивания Духа, шло уже утро следующего дня. Не желая нарушать сосредоточенное созерцание собратьев в чертоге Памяти патриархов, он остался упражняться в собственных покоях.
Мастер Нин Цивэй оказался совершенно прав: полное беспамятство, отрешение от плоти и чувств — лучшее состояние для закалки тела. Едва Сяоцю вспоминал, как его сжали до размеров рисового зерна и невидимые силы рвали во все стороны, нестерпимая боль вновь пронзала плоть и дух, грозя разорвать сердце на части. Лишь позабыв обо всем на свете и удерживая созерцание, он мог избавиться от этих мучений.
Первой к нему наведалась Ян Баочжэнь: она пришла исполнить обещание главы ветви Пяти стихий Шэнь Цзисяня — оказать поддержку одаренному ученику.
Наставница Ян неслышно замерла в дверях — трудно было сказать, как долго она там простояла. Когда Сяоцю завершил созерцание и распахнул глаза, она негромко кашлянула, шагнула в комнату и, слегка качнув маленьким фарфоровым флаконом, опустила его на столик у окна:
— Ароматическая мазь пятиузлового лазурного древа. Наноси самую малость на губы, ровно столько, чтобы ощущался аромат, не больше. Используй дважды в день — во время утренних и вечерних трудов.
— Благодарю вас, наставница. — Сяоцю поспешно соскочил с постели и босыми ногами ступил на пол, совершая церемонный поклон.
— Небесная кара твоего дворца нивань прошла не до конца совершенно, и тебе, скорее всего, придется пережить ее вновь. Будь начеку и осмотрителен. Я и остальные наставники в любой миг неотступно присматриваем за тобой.
Сяоцю снова поблагодарил ее. Стоя перед Ян Баочжэнь, он, сколько ни убеждал себя успокоиться, все равно невольно напрягся: сердце замирало от внутреннего трепета, словно стоило хоть на мгновение расслабиться — и нагрянет беда.
Впрочем, мать Шэнь Гэна не выказала ни тени враждебности. К Му Синцю она относилась ровно так же, как и ко всем остальным ученикам. Все было в точности так, как судачили приемыши: душевным теплом и радушием эта женщина никогда не отличалась.
— В перерывах между созерцанием можешь упражняться в кулаке закалки костей. Это пойдет тебе на пользу.
— Этому кулаку закалки костей... меня научила преемница ветви Мысленного сердца, — честно признался Сяоцю.
— Во всем сущем под небесами есть нечто ценное. Сколь бы тяжки ни были грехи ветви Мысленного сердца, в их кулачном искусстве дурного нет. — Ян Баочжэнь развернулась и вышла, не оставив юноше возможности задать вопрос.
Сяоцю с облегчением выдохнул. Раздирающая боль вновь грозила подступить к телу, так что он не стал возвращаться к созерцанию, а последовал совету наставницы Ян и принялся прямо на полу выполнять движения кулака закалки костей госпожи-прародительницы. В тесной комнатушке негде было развернуться во всю ширь, движения приходилось усекать до осторожных взмахов и выпадов, лишь обозначая форму, однако даже от этого телу сделалось куда легче.
Пока Сяоцю был всецело погружен в кулачное искусство, в дверях возникла еще одна фигура — пришел наставник Линь Са.
— Глава ветви Тайных таинств весьма тобою заинтересовался, — спокойно произнес он, дождавшись, пока ученик завершит весь комплекс движений. Во взгляде наставника читалось искреннее одобрение.
Услышав голос, Сяоцю поспешно поклонился Линь Са:
— Глава ветви обратил на меня внимание лишь потому, что во мне однажды побывало семя скверны? — Он потянул стул, приглашая наставника присесть.
Линь Са лишь усмехнулся и жестом поманил Сяоцю за собой — выйти пройтись.
Утреннее общее созерцание учеников еще не завершилось, поэтому на мощеных дорожках царила тишина. Наставник Линь был мужчиной грузным и рослым, однако ступал совершенно неслышно.
— Не суди о главе ветви Цзо слишком превратно и категорично. По своей одаренности он превосходит всех, кто ступал на гору Паншань за последние десять тысяч лет. К другим он строг, но к себе — строже стократ. Ни к кому у него нет предвзятости: все его помыслы отданы лишь самосовершенствованию да истреблению скверны. Пройдет совсем немного времени, и он, весьма вероятно, станет первым за три тысячи лет даосом на Паншани, кто преодолеет ступень сосредоточения духа и обретет плод дао вкушения луны. Да и среди всех девяти великих ортодоксий дао подобного не случалось целое тысячелетие. То, что он приметил тебя, — великая удача и благоволение судьбы.
— Цзо Лю... Глава ветви Цзо даже сильнее мастера? — Сяоцю помнил, что оба они пребывали на ступени сосредоточения духа — именно этот порог позволял запечатлеть свое имя в башне патриархов.
Линь Са тихо хмыкнул, прошел немного в молчании и вдруг обронил:
— В пределах ортодоксии все мы — собратья по дао. Можешь звать его просто Цзо Люин, в этом нет нарушения устава.
— Слушаюсь.
Незаметно для себя они подошли к чертогу Памяти патриархов. Линь Са свернул в сторону, увлекая юношу в негустую рощицу. Места эти он знал досконально и мог поведать историю едва ли не каждого древнего дерева. Отойдя подальше от опоясывающей гору тропы, наставник Линь негромко проронил:
— У Цзо Люина когда-то была жена.
— В самом деле? — изумился Сяоцю. Лик Цзо Люина был молод и прекрасен, но казалось, будто земные страсти ему вовсе чужды. К тому же юноша не понимал, с чего вдруг наставник Линь завел столь личные и праздные разговоры.
— Это Цзэн Фу? — не сдержал любопытства Сяоцю. Ему казалось, что смешливая служанка ближе всех к Цзо Люину, пусть с виду и казалась немного старше. — Их связали узы дао?
Линь Са с улыбкой покачал головой:
— Ни Цзэн Фу, ни узы дао тут ни при чем. Обе эти прислужницы — даже не настоящие даосы. Более тридцати лет назад Цзо Люин подобрал их беспомощными сиротами. Корня дао у них нет: он просто вырастил их с малых лет и обучил простейшим чарам, чтобы они научились читать его мысли без единого слова.
— Вот как... — протянул Сяоцю. Он не стал расспрашивать, каким образом девы, лишенные корня дао, живут на пике Патриарха, но снова подивился про себя: забота о сиротах совсем не вязалась с ледяным образом Цзо Люина.
— Свою жену Цзо Люин сотворил сам, — добавил Линь Са.
— Со... творил? Как это сотворил? — У Сяоцю от изумления перехватило дыхание, и он даже приоткрыл рот, не в силах постичь смысл этих слов.
— Одно из призваний ветви Тайных таинств — создавать новые чары, то есть рождать сущее из небытия. В мастерстве Цзо Люину нет равных во всех девяти великих ортодоксиях дао. Примерно полвека назад он силой мысли явил женщину и нарек ее своей супругой. Вот только видеть ее мог лишь он один — для остальных она оставалась незримой, неслышимой и неосязаемой.
— Сокровище в пустоте, — тихо проронил Сяоцю.
— Так говорил Мэй Чуаньань. — На лице Линь Са промелькнула улыбка. — Мэй Чуаньань благоговеет перед Цзо Люином и подражает каждому его поступку, вплоть до этих грез.
— Вообразить себе жену... разве это не помрачение духа и путь скверны? — осторожно спросил Сяоцю, чувствуя, как образ главы ветви Тайных таинств внезапно подергивается туманом.
Линь Са вздохнул:
— Пятьдесят лет назад всех терзали точно такие же сомнения. Прежний мастер лично подверг его проверке и испытанию духа, но в итоге не нашел никаких признаков скверны. Впрочем, и женщины, о которой тот твердил, узреть не удалось.
— Какая странность...
— Самое странное случилось позже. Более тридцати лет назад Цзо Люин спустился с горы для странствий по миру и в одном городке столкнулся с бедствием скверны.
— С бедствием скверны?
— Да. Порождения скверны заточены в бездонной пустоте. Каждое мгновение они копят силы, рыщут в поисках брешей и порой прорывают завесу пространства, вторгаясь в мир смертных.
— Как это случилось в поселке Елинь?
— Верно, но то бедствие, в которое угодил Цзо Люин, было неизмеримо страшнее. С небес низвергся исполинский столб черного сияния шириной в десятки метров, уходивший к самому поднебесью. На сотни километров вокруг дома, вековые деревья и скалы обратились в прах, а одежды на десятках тысяч людей истлели без следа. Можешь представить, какое там творилось безумие и хаос.
— И никто не погиб? — более всего поразился Сяоцю.
— Ни единая душа. Тьма унесла с собой лишь одного человека — ту самую жену, которую видел один лишь Цзо Люин.
— И это... снова лишь с его собственных слов?
— На сей раз нет. Даосы, странствовавшие вместе с ним, видели, как черное сияние выхватило прямо подле Цзо Люина женщину. Хотя мгновением раньше они не замечали ее присутствия.
Сяоцю остолбенел от потрясения и лишь застыл с приоткрытым ртом, не находя слов.
— Это происшествие потрясло все девять великих ортодоксий дао. Девять мастеров собрались на горе Паншань, требуя открыть истину, однако Цзо Люин не смог дать ни единого вразумительного объяснения. Мастера вновь исследовали его естество и не нашли в его сути и тени скверны, так что дело в конце концов пришлось замять. Спустя несколько лет прежний мастер горы Паншань вознесся к бессмертным. Цзо Люин имел больше всего прав занять его место, но добровольно отказался от главенства.
— Вот оно что... В детстве я слышал предания о том, как на юге раскололась земля, рухнуло небо и погибли бесчисленные толпы. Я думал, взрослые просто пугали нас сказками.
— Земля и небо действительно содрогнулись наяву, а вот слухи о бесчисленных смертях — чистый вымысел.
Они вышли к лесной поляне, где несколько десятков учеников с горы Луаньцзин под руководством своего наставника упражнялись в искусстве дыхания и выдоха ци. Линь Са тут же развернулся, опустил тяжелую ладонь на плечо Сяоцю и повел его обратно.
Удалившись настолько, чтобы чужие взоры их не доставали, наставник продолжил:
— Одно время девять великих ортодоксий полагали, будто настал час великого вторжения скверны. Однако минуло тридцать с лишним лет, а ничего так и не произошло. Семена скверны по-прежнему просачиваются в наш мир, но ничуть не чаще, чем прежде.
— Выходит, порождения скверны явились лишь ради того, чтобы похитить женщину, которую Цзо Люин... явил силой воображения?
— На сегодняшний день это единственное разумное объяснение. — Линь Са остановился, и его круглое румяное лицо стало предельно строгим: — Теперь ты понимаешь, отчего Цзо Люин невзлюбил тебя сильнее прочих?
— ... — Сяоцю опешил и лишь спустя миг сообразил: — Из-за того, что я увел Фанфан? Но ведь это совсем другое дело! Я...
— Знаю, что другое, — кивнул Линь Са. — Вот только само словосочетание «умыкание невесты» легко будит в Цзо Люине глубокую неприязнь. Кроме того, ты должен уяснить еще кое-что: Цзо Люин не отрекся от своей жены. Все эти годы он упорно пытается убедить великие ортодоксии нанести упреждающий удар по скверне в бездонной пустоте. Часть людей он уже склонил на свою сторону, но еще больше даосов предстоит убедить.
Лишь теперь Сяоцю понял, ради чего наставник Линь открыл ему эти сокровенные тайны:
— Вы хотите сказать... если я намерен напрямую сражаться с семенами скверны, мне следует вступить в ветвь Тайных таинств?
— Дао и скверна не могут ужиться под одним небом. В какую бы ветвь ты ни вступил, ты сможешь противостоять семенам скверны, вот только пути у каждого свои. Цзо Люин и его сторонники жаждут упреждающего наступления, другие же полагают, что сперва нужно истребить всю нечисть и демонов в мире смертных, а затем, накопив мощь, встретить врага во всеоружии.
— Мастер и ветвь Пяти стихий относятся к «другим».
— Повторюсь: вся ортодоксия от мала до велика бьется с нечистью и скверной, разнятся лишь пути. — С мощеной тропы донесся шум множества шагов: утреннее созерцание подошло к концу. Линь Са в последний раз подчеркнул: — Лишь пути разные.
Вот в чем заключалась помощь, предложенная ветвью Тайных таинств: ни целебных снадобий, ни тайных искусств — лишь поразительное предание и право выбора.
Сяоцю зашагал к трапезной и еще издали услышал звонкий голос Даляна, Шэнь Сюмина. Тот с кем-то ожесточенно спорил, явно не желая уступать ни пяди:
— Брат Сяоцю на самом деле совершил раскрытие трех даньтяней! Его забрали на пик Патриарха вовсе не за провинность!
Следом раздался голос Чжоу Пина. Тот никак не мог сохранить спокойствие, и в его тоне сквозило неприкрытое презрение:
— Пустые бредни! Му Синцю совершил раскрытие трех даньтяней? В подобные сказки поверят разве что деревенщины из вашего поселка Елинь! Руку на отсечение даю — сюда он больше не вернется!
Другой воспитанник поддакнул:
— И то правда! Даже потомки даосских родов вроде Шэнь Цзи лишь недавно сумели совершить полное раскрытие семи врат чувств. С чего бы какому-то Му Синцю раскрыть три даньтяня? Смех да и только, хвастовство чистой воды! Эх, жаль Шэнь Гэна — вот кто истинный гений. Он давным-давно раскрыл три даньтяня, а теперь вынужден пять лет томиться в пещере ради раскаяния.
— Поделом Шэнь Гэну! Пять лет — это слишком мало, его следовало запереть на всю жизнь! — в ярости выкрикнул Далян. Убийца младшего брата и доброе имя брата Сяоцю были для него двумя священными рубежами, за которые он готов был драться насмерть, а этот наглец переступил через оба.
— Наказать Шэнь Гэна — великая потеря для всей ортодоксии горы Паншань! — подхватил Чжоу Пин, от возбуждения окончательно утратив невозмутимость. — Это Му Синцю следовало бы...
Чжоу Пин и остальные приемыши осеклись на полуслове и застыли с открытыми ртами, не веря глазам: из рощицы неторопливо выходил Му Синцю. А за их спинами Далян издал ликующий клич и подпрыгнул от радости более чем на три метра в воздух.
Сяоцю с улыбкой шагнул навстречу толпе. Он совершил раскрытие трех даньтяней — это была непреложная истина, которую невозможно да и незачем было скрывать. Но о многом другом он будет молчать. Пусть никто, начиная с мастера, не связывал его обетом молчания, он не станет раскрывать тайну пика Взращивания Духа, не разнесет по свету историю о Цзо Люине и, будь его воля, не обмолвится и словом о том, как за него соперничали ветви Пяти стихий и Тайных таинств. Все, что ему сейчас надлежало делать, — упорно совершенствоваться, чтобы безупречно завершить последнюю кару раскрытия трех даньтяней.
— Пойдем есть, Далян, — позвал он с улыбкой, втайне предвкушая то, что уготовано ему судьбой через три года.