Два года для даосских орденов — срок ничтожно малый, однако его вполне хватило, чтобы изменить облик бесчисленного множества людей.
Сяоцю резко открыл глаза и увидел, как медленно падает легкий снег, успевший покрыть землю тонким слоем. Подходил к концу еще один год. Пройдет еще одиннадцать месяцев, и его обучение на пике Взращивания Духа завершится. Тогда он выберет ветвь по душе и под началом ее главы займется сгущением ци в дань, постигая истинные даосские чары.
Прежде Му Синцю слыл самым дерзким смутьяном среди учеников горы Паншань, но стоило ему раскрыть три даньтяня и побывать на пике Патриарха, как он сделался на диво прилежным и покладистым. Вставал на рассвете вовремя, за трапезой вел себя чинно и не пропускал ни крошки, утреннее сосредоточенное созерцание держал непрерывно, пополудни усердно осваивал премудрости различных дисциплин, а по вечерам больше не ходил в горы, выполняя вечернюю практику наравне с остальными учениками.
Единственным отличием было то, что он не любил упражняться в одиночестве в комнате. Трижды на дню — на заре, в полдень и на закате — он неизменно уходил в рощу Полумесяца. Там он сперва отрабатывал странный комплекс кулака закалки костей, а затем застывал в глубоком созерцании на большом камне.
Спрыгнув на землю, юноша смахнул с макушки и плеч свежий снег и направился в трапезную на завтрак. Не успел он сделать и пары десятков шагов, как навстречу вынырнул земляк — Гуань Цзиньу.
Худой, щуплый, с высоким пучком волос, скрепленным несуразно длинной шпилькой, Гуань Цзиньу вечно хмурил брови, напуская на себя вид глубокомысленного мудреца, отчего выглядел уморительно важно. Однако его одержимость постижением дао была самой что ни на есть искренней и истовой. Вот только давалось оно ему с трудом: за два с лишним года он сумел добиться лишь полного раскрытия семи врат чувств, что среди соучеников считалось результатом выше среднего. Но сам юноша изводил себя тревогой и то и дело докучал Сяоцю бесконечными расспросами.
— Брат Сяоцю, закончил утреннюю практику? — Гуань Цзиньу пристроился рядом, семеня шаг в шаг, и, не дожидаясь ответа, затараторил: — Расскажи еще разок, каково это — раскрыть три даньтяня? Чувствую, вот-вот пробью заставу нижнего даньтяня!
— Не изводи себя. Когда придет срок, наставник сам поможет тебе преодолеть заставу, — мягко отозвался Сяоцю. Гуань Цзиньу не вызывал у него неприязни, просто пересказывать одно и то же в сотый раз уже порядком наскучило.
— Да на сердце неспокойно! — признался тот, виновато моргнув. — Стоит тебе хоть пару слов сказать, и у меня на душе сразу легче становится. Знаю, что сам себя накручиваю, а поделать ничего не могу.
— Ладно уж, — со вздохом уступил Сяоцю.
В глубине души эта въедливая настойчивость земляка ему даже импонировала. Тот же Далян отворил семь врат чувств, но заставы так и не преодолел — и в ус не дул, пребывая в полнейшем довольстве собой.
— Нижний даньтянь — это обитель моря ци, — заговорил Сяоцю. — Там в грядущем укоренится внутренний дань. Когда преодолеешь эту преграду, сможешь вмещать в себя духовную энергию неба и земли, и в теле пробудится сокровенная сила.
— Да-да, — жадно внимал Гуань Цзиньу, хоть и знал эти наставления наизусть.
— Те, кто впервые раскрывает нижний даньтянь, почти всегда совершают одну и ту же ошибку: вбирают слишком много духовной энергии и не могут дать ей выход. Это похоже на запруду на реке: переполнится водой сверх меры — прорвет плотину, и человек погибнет.
— Понял, понял! Я этой ошибки ни за что не совершу.
— Бедствие нижнего даньтяня зовется земным бедствием. Когда начнется прорыв, духовная энергия хлынет в тебя бурным потоком. В этот миг нужно распахнуть все семь врат чувств, чтобы ци свободно входила и выходила. Но главное — тело должно оставаться неподвижным. Шелохнешься хоть раз — и все труды пойдут прахом.
— Не двигаться, запомнил! Ни единым мускулом не шевельнусь.
— Средний даньтянь, алый дворец, соотносится с семью вратами чувств и связывает тело с небом и землей, — продолжил Сяоцю. — Он способен временно удерживать излишки духовной энергии, а после формирования внутреннего даня именно через алый дворец творятся заклинания. Проходящего эту заставу легко одолевают душевное смятение и мороки, а для даоса нет ничего опаснее. Защититься можно лишь глубоким созерцанием. Испытание алого дворца именуется болотным бедствием, и оно противоположно земному: духовная энергия начинает неудержимо утекать наружу. Не сумеешь запечатать брешь — опять же всё пойдет насмарку. В этот час надлежит наглухо замкнуть семь врат чувств и погрузиться в черепашье дыхание на несколько часов, а то и на несколько дней.
— До чего же трудно... — с тяжким вздохом протянул Гуань Цзиньу. Он еще к первому рубежу толком не подобрался, а сердце уже сжималось от страха. — Вот бы мне, как тебе, брат Сяоцю! Уснул, увидел сон — и проскочил сразу несколько бедствий подряд! Все вокруг от зависти с ума сходят, когда об этом вспоминают.
Сяоцю лишь сдержанно усмехнулся. Сам он предпочел бы пройти испытания обычным путем, шаг за шагом — на душе было бы куда спокойнее.
— За тобой приглядывает наставник. Это куда надежнее и безопаснее, чем блуждать во сне.
— И то правда... А про дворец нивань ты еще не сказал.
Сяоцю медленно перевел дух:
— Верхний даньтянь, дворец нивань — это место, где пребывает божественная душа патриарха-основателя. Раскрывшему его открывается небесное око, позволяющее видеть тайные письмена великого дао и определять местонахождение духовной энергии. Бедствие дворца нивань зовется небесной карой — это последнее и самое трудное испытание среди трех даньтяней. Тот, кто пробил заставу лишь наполовину, обретает недеятельное небесное око: взор его словно у дряхлого старца — всё вокруг видится мутным и неясным. Лишь совершившему полное раскрытие даруется непорочное небесное око, перед которым открыта вся суть вещей.
Сяоцю смолк. Гуань Цзиньу прекрасно понимал причину этой тишины и негромко спросил:
— Брат Сяоцю... ты так и не вспомнил, как именно преодолел небесную кару во сне?
Сяоцю покачал головой. За минувшие два года к нему вернулась память почти обо всем, что происходило в пещере, где он размышлял над своими проступками. Предыдущие испытания стояли перед глазами отчетливо и живо, но вот события последних дней — то, как именно он встретил небесную кару дворца нивань, — словно стерло начисто.
Драгоценное зеркало «Струящийся свет» признало полное раскрытие трех даньтяней, однако сам Сяоцю знал наверняка: его небесная кара не завершилась должным совершенством. Он владел лишь недеятельным небесным оком, а не совершенным непорочным, ибо мелкие письмена на стенах башни Патриархов по-прежнему ускользали от его взгляда, оставаясь неразборчивой вязью.
— Ну и пусть, не бери в голову! Главное ведь, что бедствие позади, — поспешил утешить его Гуань Цзиньу и вдруг оживился, вспомнив свежую новость: — Брат Сяоцю, а ты слышал? Чжоу Пин провалил земное бедствие! Его отправили в обитель Прикладных ремесел! Ха! Теперь-то уж не свалишь вину на то, что ему кто-то помешал, сам оказался бездарем!
— Какое нам дело до чужих бед? — ровно отозвался Сяоцю.
Чжоу Пин так и не смог смириться с давним поражением в поединке. Горький урок он, впрочем, усвоил: в открытую больше не лез, зато исподтишка распускал слухи, будто Сяоцю отворил врата чувств и пробил заставы лишь благодаря семени скверны, и, когда правда выйдет наружу, мастер лишит его корня дао.
За эти два года Сяоцю больше ни с кем не вступал в драки. Он целиком ушел в культивацию, стараясь даже не задумываться о тайнах пика Взращивания Духа. Лишь изредка он ощущал непрестанно влекущую силу. Расплатой за покой стало то, что в своих практиках он все больше склонялся к закону следования небесам. Искусство противостояния небесам оказалось непомерно сложным, к тому же наставники ни за что не стали бы обучать подобному.
Заметив, что разговор о Чжоу Пине не вызвал у Сяоцю отклика, Гуань Цзиньу тут же сменил тему:
— Интересно, каков собой новый наставник, что прибывает сегодня? Хоть бы не как наставник У, который читал священные тексты, запинаясь на каждом слове, так что ни о каком созерцании и речи быть не могло!
О новом наставнике шептались давно: поговаривали, будто его пригласили из другого даосского ордена, чтобы обучать дисциплинам, в которых Паншань не имела глубоких познаний. Сяоцю не стал развивать досужие домыслы, лишь неопределенно хмыкнул.
В трапезной Далян уже вовсю махал им рукой. Все остальные ученики чинно и молча дожидались раздачи еды, и лишь этот верзила неугомонно ерзал на скамье, горланя на весь зал:
— С горы Луаньцзин опять прибудут ученицы! Посмотрим, каковы они в этом году, а то в прошлом совсем ничем не приглянулись!
За два года Далян вымахал в рослого, плечистого пятнадцатилетнего молодца. В свое время он отдавался практикам с яростным усердием, превосходя многих, и успешно добился полного раскрытия семи врат чувств. Но последние десять месяцев культивация стояла намертво. Промаявшись более полугода в тоске и бесплодных усилиях, парень внезапно переменился — и начисто бросил попытки идти по пути совершенствования.
Сидевший напротив Шэнь Хао лишь холодно усмехнулся. Его узкие глаза стали еще острее, а сам он сделался замкнутым и немногословным. Шэнь Хао уже раскрыл нижний даньтянь и алый дворец, благополучно преодолев земное и болотное бедствия, и теперь всеми силами штурмовал дворец нивань. Ученики вроде Гуань Цзиньу даже робели заговаривать с ним о культивации.
— Тебе и впрямь забот нет, — сухо бросил Шэнь Хао. — Столько свободного времени, что успеваешь заглядываться на девиц с Луаньцзин.
— А куда мне спешить? Ну отправят в обитель Прикладных ремесел — и что с того? Выучусь какому-нибудь ремеслу, без куска хлеба не останусь. А если повезет, так еще и в столицу пристроят к какому-нибудь делу — вовсе жизнь удалась!
В отличие от тех, кого отправляли в обитель Прикладных ремесел против воли, Далян ждал этого с искренним воодушевлением: он уже наметил себе новую цель.
Прочие парни из поселка Елинь, сидевшие за тем же столом, пребывали примерно в таком же положении: открыли несколько врат чувств, но застряли на месте и теперь мучительно колебались между упорством и отречением.
Шэнь Хао лишь досадливо покачал головой, считая, что Далян подает дурной пример товарищам, и обратился к Сяоцю:
— Слышал про Чжоу Пина?
Сяоцю опустился на лавку рядом с Даляном:
— Он слишком торопил события.
— Он торчит на пике Взращивания Духа уже пять лет, тут поневоле начнешь метаться, — отозвался Шэнь Хао. — А еще Синь Ютао отправили в обитель Прикладных ремесел.
— Синь Ютао? — Сяоцю неподдельно удивился. Он уже давно не обращался к принцу за советами. — Разве он не раскрыл нижний даньтянь и алый дворец?
— Фальшивка, — процедил Шэнь Хао с неприкрытым презрением; его отношение к принцу ничуть не изменилось. — Этот хитрец умудрился втайне пронести с собой даосские талисманы. Едва практика заходила в тупик, он использовал талисман, тем самым открывая врата чувств и пробивая заставы. Вчера вечером наставник вывел его на чистую воду и тут же отослал прочь.
— Разве можно подделать открытие врат чувств и прохождение застав? — поразился Сяоцю. — Неужели драгоценное зеркало «Струящийся свет» не распознало обмана?
— Кто ж его знает. У талисманов свои тайные силы, а Синь Ютао наверняка привез из дворца немало. Да только на лжи далеко не уедешь: на миг обманешь, а на весь век не скроешь.
Сяоцю прекрасно знал, что Синь Ютао вовсе не пользовался любовью при дворе, но развивать этот разговор не стал.
Даляну не было никакого дела до принца — все его мысли витали далеко за пределами пика Взращивания Духа:
— Сегодняшний наставник будет обучать ветви, которой нет на Паншань. Хоть бы это оказалась ветвь инь и ян! Говорят, обычные люди больше всего любят даосов инь и ян: гадание, погребальные бдения, закладка дома — без них ни шагу! «Едва раскроет рот мудрец — польется злато в кошелец» — это аккурат про них сказано!
За столом грянул дружный смех. Чем дольше ученики совершенствовались в дао, тем сильнее отрешались от мирских страстей, и лишь Далян шел наперекор всем. Стоило ему отказаться от мысли о сгущении ци в дань, как его с непреодолимой силой потянуло обратно в суету бренного мира.
— Чего зубы скалите? — в сердцах прикрикнул Далян. — Вот отстрою себе просторный дом да буду вволю есть мясо, пока вы тут заваливаете бедствия, тогда и поглядим, кто из нас был дальновиднее!
Семь выходцев из поселка Елинь теперь считались старшими учениками, поэтому, что бы ни молол Далян, в трапезной уже никто не смел окрикнуть его, как в былые времена делал Чжоу Пин.
По дороге в чертог Памяти патриархов Шэнь Хао поравнялся с Сяоцю и вполголоса произнес:
— Выкроил бы ты время да помог Фанфан. Она раскрыла нижний даньтянь почти полгода назад, а с тех пор никакого продвижения.
— В таких вещах со стороны не поможешь. К тому же у Фанфан свой путь, — отозвался Сяоцю.
За подругу он нисколько не тревожился. Наедине они виделись редко, но он ни на миг не сомневался, что раскрытие трех даньтяней ей покорится — вопрос лишь времени. Ей суждено стать выдающимся даосом, в этом не было сомнений. В свои четырнадцать-пятнадцать лет она понимала суть многих методов куда глубже сверстников, и порой Сяоцю сам обращался к ней за помощью.
— Неужто тебе не хочется подняться на пик Патриарха вместе с ней? — с недоумением спросил Шэнь Хао. — Когда истекут три года, ты ведь уйдешь.
Сяоцю спокойно улыбнулся:
— К чему спешка? Впереди еще почти целый год. Фанфан идет размеренно, шаг за шагом. Кто знает, быть может, когда дело дойдет до сгущения ци в дань, она оставит нас всех позади.
Войдя под своды чертога Памяти патриархов, Сяоцю и Фанфан лишь молча обменялись легкими кивками. Большую часть дней это безмолвное приветствие оставалось их единственным общением.
Сотни учеников уже чинно расселись по плетеным циновкам. Сяоцю давно не занимал последние ряды — позади него сидели новички, прибывшие на пик Взращивания Духа всего месяц назад. Они сдавленным шепотом переговаривались, гадая о новом наставнике.
Наставник явился точно в назначенный час. Когда под сводами чертога зазвучал голос — мягкий, ласкающий слух, подобный теплому весеннему ветерку, — все ученики невольно обернулись.
Многие с изумлением узнали ее.
— Мое имя — Сунь Юйлу, — негромко произнесла женщина. — Я прибыла с горы Луаньцзин и стану вашим наставником по ветви светильников и свечей. В течение грядущего года вы под моим началом будете постигать метод сковывания духов хунь и перемалывания душ по. Впрочем, прежний уклад остается неизменным: утренние часы вы, как и прежде, посвятите сосредоточенному созерцанию.
Искусство чтения канонов у Сунь Юйлу было безупречным. Ученики горы Паншань, мало что смыслившие в таинствах ветви светильников и свечей, быстро оставили праздное любопытство и погрузились в глубокое созерцание.
Сяоцю давно овладел этой практикой и мог без труда удерживать чистоту сосредоточения все утро напролет, не сбиваясь ни на миг. Однако сегодня всё было как-то странно: сколько он ни пытался, ему никак не удавалось освободиться от мыслей.
Сунь Юйлу подошла к нему и заговорила двумя голосами сразу: продолжая читать канон, она спросила:
— Одаренные ученики всегда нарасхват... Ты уже решил, в какую ветвь пойдешь?
Сяоцю замер в замешательстве, совершенно не понимая, какое дело наставнику с далекой горы Луаньцзин до его выбора.