В последний день года с небес тихо опустился мягкий снег. Снежинки падали на землю и касались одежд, не тая, набросив чистый белоснежный покров на цветущее убранство пика Взращивания Духа, где обычно царила вечная поздняя весна.
Так подошел к концу шестьсот двадцать восьмой год тридцать седьмого патриарха-основателя ортодоксии. Этот тихий снегопад стал единственным празднеством на вершине — к полуночи он прекратился. С наступлением нового года простая пища осталась прежней, ежедневные уроки не изменились, но сердца учеников все равно трепетали в предвкушении: со дня на день ждали воспитанников других великих ортодоксий дао, и первыми среди них — тех самых учениц с горы Луаньцзин, о которых ходило столько пересудов.
Как и предсказывали старшие ученики, день почитания предков в конце месяца отложили — а это означало, что погружаться в воспоминания о патриархах они будут бок о бок с гостьями. Юноши без умолку судачили о прибывающих девушках, превознося их неземную, ослепительную красоту до небес. Наставники тоже негромко переговаривались и качали головами: умы юных даосов в этом году были чересчур взбудоражены. В конце концов причину всеобщего волнения усмотрели в Му Синцю.
— Он посеял смуту в сердцах, но вместе с тем и пробудил их, — объяснял Линь Са нескольким старшим ученикам, недоумевавшим, почему наставники не одернут юношу. — Закон следования небесам не терпит принуждения: к небу идут по доброй воле сердца. Подавлять помыслы и прятать их в глубине души — мера временная. Порой дать себе волю даже полезно: когда вновь обуздаешь дух, обнаружишь, что стал лишь крепче прежнего.
— А если… обуздать не выйдет? — Чжоу Пин машинально почесал затылок. После памятного поединка с Му Синцю эта привычка осталась с ним накрепко.
— Значит, путь совершенствования не для него. И чем попусту терять годы на пике Взращивания Духа, лучше отправиться в обитель Прикладных ремесел и обучиться какому-нибудь мирскому делу.
Обитель Прикладных ремесел считалась пристанищем для «бесполезных» — оттуда до изгнания с горы Паншань оставался всего шаг. Одно лишь упоминание этого места заставило учеников присмиреть дня на два. Однако вскоре слова наставника Линя о том, что «закон следования небесам не терпит принуждения», возымели еще большее действие: едва ли не каждый ученик с упоением предался «полезному попустительству».
Сяоцю оставался одним из немногих, кто не позволил себе расслабиться и не поддался общему соблазну. Как заведенный, каждый вечер он карабкался по кручам, не пропуская подъемов даже в снегопад. Он выматывал себя до предела и возвращался в комнату без сил лишь для того, чтобы провалиться в глубокий, беспробудный сон. Пусть юноша и верил, что волен сам выбирать наследие, видеть во снах скорбный образ преемницы безымянной ветви ему вовсе не хотелось.
На четвертый день нового года девушки с горы Луаньцзин прибыли точно в назначенный срок. Им предстояло прогостить здесь три дня.
Утром в столовой царило непривычное волнение и суматоха. Ученики торопливо проглатывали рис и один за другим спешили в чертог Памяти патриархов. У Сяоцю в чаше оставалось еще полпорции, когда товарищи из поселка Елинь уже вскочили на ноги.
— Брат Сяоцю, ну быстрее же! — поторапливал Далян.
— Куда вы так несетесь? Всего-то несколько учениц, будто на Паншане девчонок нет, — отозвался Сяоцю, но жевать стал быстрее.
— Да я не о том! — Далян бесцеремонно потянул за рукав жующего Сяоцю. — Сегодня ты наконец узнаешь глубину своей культивации! Уж на этот раз драгоценное зеркало «Струящийся свет» непременно признает тебя!
Юноши собрались в чертоге Памяти патриархов задолго до назначенного часа. Вспомнив о благочинии, они выстроились ровными рядами, однако головы то и дело поворачивались: никто не мог удержаться от того, чтобы украдкой не коситься на противоположный вход.
Вскоре вереницей показались и ученицы Паншаня. Гордо вскинув подбородки, они с непроницаемыми лицами проследовали на свои места и даже мельком не взглянули на стоявших в десятке шагов соучеников. Лишь Сяо Цинтао с Фанфан, проходя мимо Сяоцю, одарили его лукавыми усмешками.
С приближением назначенного срока в чертоге воцарилась прежняя тишина. Юноши вытянулись в струнку, перестали озираться, хотя их нарочито суровые лица выдавали скрытое напряжение.
В этот день церемонию вела наставница Ян Баочжэнь. Ее осанка, жесты и движения ничем не отличались от обычных. Однако с тех пор, как по пику разнесся слух, будто они с мужем наотрез отказались разрубить мирские узы, ее холодное лицо в глазах учеников утратило былую неприступность и больше не казалось столь ледяным.
— Порядок дня почитания предков вам известен, — произнесла Ян Баочжэнь, встав между исполинским треножником и гулким колоколом. — Но сегодня с вами войдут гости, а потому я напомню три правила. Первое: никому не докучать. Если у гостьи что-то упадет на землю — пусть лежит там, где упало. Ни указывать на вещь, ни уж тем более бросаться поднимать ее не нужно. Второе: почитание предков укрепляет дух. Из всех девяти великих ортодоксий дао лишь ученикам Паншаня даровано переживать это ежемесячно. Цените сию возможность и не отвлекайтесь на пустые мелочи. Третье: держите язык за зубами. Если гостья обратится к вам с вопросом — ответьте правдиво, но предельно кратко. Если ответ ваш превысит десяток слов — задумайтесь, не отвлеклись ли вы.
Спустя четверть часа появились гостьи.
После стольких дней пересудов и строгих наказов наставницы удержаться от взгляда было выше человеческих сил. Даже ученицы Паншаня не выдержали напускного равнодушия, повернули головы и принялись с пристрастием оглядывать прибывших цепкими, оценивающими взорами.
С горы Луаньцзин пришло немного народу — около шестидесяти девушек. Но стоило паншаньцам взглянуть на них, как всех постигло жестокое разочарование: никакой баснословной, сказочной красоты не было и в помине! Перед ними стояла толпа самых заурядных, неприметных девиц.
Одеяния их — синие халаты с лиловыми воротниками — почти не отличались от одежд паншаньских учениц. Разве что вместо высоких пучков их длинные волосы были уложены на макушках в аккуратные круглые валики и заколоты разноцветными нефритовыми шпильками.
Новички почувствовали себя одураченными и с недовольством посмотрели на старших соучеников, распустивших эти небылицы. Те лишь многозначительно усмехнулись в ответ, обменявшись между собой понимающими взглядами…
Ян Баочжэнь сделала вид, будто не замечает этой немой перепалки под самым носом, и чинно обменялась даосским приветствием с наставницей Луаньцзина. То была женщина средних лет, одетая в точности как ее подопечные, только круг волос на темени казался чуть шире. Облик ее был непримечателен, и она явно уступала величавой стати наставницы Ян.
В каменной стене бесшумно отворились тяжелые врата. Первыми ступили гостьи с Луаньцзина. Для них это погружение в память предков было первым, а может, и единственным в жизни, отчего девушки заметно робели: шагали торопливо, потупив взоры и не смея смотреть по сторонам. Проходя мимо Ян Баочжэнь, каждая почтительно склонялась в даосском поклоне.
Следом двинулись ученицы Паншаня, а за ними настала очередь юношей. Первым нетерпеливо шагнул один из старших учеников.
Ян Баочжэнь шагнула вперед, заступив проем, и окинула две сотни юношей леденящим, суровым взглядом. В этом взгляде читалось недвусмысленное безмолвное предостережение: свято помнить о трех правилах. Хоть это и не было прямым приказом, безмолвный укор обладал непререкаемой силой.
Юноши тут же умерили пыл, сбавили шаг и попытались выровнять дыхание, напустив на себя чинное спокойствие.
Лишь тогда наставница Ян освободила проход.
Сяоцю по заведенному обычаю шел последним. В глубине души он ожидал, что Ян Баочжэнь задержит его и что-то скажет — подобно наставнику Линю в прошлый раз, пусть и совсем с иным умыслом.
Но предчувствие обмануло его. Ян Баочжэнь доказала, что по праву достигла ступени звездопада: глядя на ученика, с которым у ее родного сына вышел жестокий раздор, она не выдала ни тени чувств. Ее лицо оставалось настолько безучастным и холодным, словно перед ней проходил совершенно чужой человек, случайно оказавшийся замыкающим.
Сяоцю невольно насторожился и ускорил шаг — и лишь в этот миг наставница Ян бросила на него строгий, предостерегающий взгляд, ровно такой же, каким одаривала любого другого.
Вспомнились слова Синь Ютао о непреодолимой пропасти в положении. Сяоцю понял, что в этом немом противостоянии уступил, а потому заставил себя обуздать мысли и очистить разум. Сделать это было нетрудно: к сегодняшним гостьям он не испытывал любопытства — скорее даже легкую неприязнь, ведь само их присутствие напоминало о безымянной ветви и двадцати девяти скорбящих девах.
Войдя в круглый покой и взглянув на гигантскую неглубокую чашу, Сяоцю твердо сказал себе: «Ни за что не выберу безымянную ветвь!» — и шагнул прямиком в кружащийся омут.
В голове стало пусто, и, словно в огромном пустом зале, отозвался странный голос:
«Врата слуха отворены. Громовое бедствие пройдено. Завершено».
Лишь твердо встав на плиты, Сяоцю осознал, что этот неожиданно звонкий детский голос принадлежал ему самому — настолько он отличался от его привычной речи наяву.
На этот раз друзья не дожидались его: выходцы из поселка Елинь уже разошлись по залу, спеша к своим привычным местам созерцания.
Драгоценное зеркало «Струящийся свет» наконец оценило его успехи. Сяоцю облегченно перевел дух, но следом накатила волна глухого разочарования. Громовое бедствие и впрямь было пережито наяву, а не привиделось в бреду. Однако остальные пять врат чувств так и не пробудились, не говоря уже о раскрытии трех даньтяней. Воспоминания о том, что произошло в пещере Покаяния после удара грома, оказались миражом. Он хвастался перед товарищами, а теперь выходило, что и изнурительные восхождения на кручи пика Взращивания Духа наполовину потеряли смысл.
С тяжелым сердцем Сяоцю сделал несколько шагов и лишь тогда заметил перемену. Внутри башни Патриархов стало заметно светлее, а в воздухе разлился тонкий, едва уловимый аромат. Он огляделся по сторонам: вошедшие первыми ученики Паншаня, хоть и стояли поодаль друг от друга, вовсе не спешили приступать к созерцанию. Все как один зачарованно смотрели на гостей — даже паншаньские девушки, прежде надменно кривившие губы, теперь не могли отвести потрясенных взглядов.
Драгоценное зеркало «Струящийся свет» смыло всякий чародейский морок, обнажив истинный облик учениц с горы Луаньцзин. Тот самый мягкий свет и благоухание исходили именно от них.
Они и вправду оказались неописуемо прекрасны. Ровесницы на вид, девушки словно явились из иных, чудесных миров: их кожа, волосы и одежды мерцали чистым сиянием. Те самые простые даосские халаты теперь струились по их фигурам, точно сотканные из шелка.
Большинство луаньцзиньских дев уже застыли в безмолвном созерцании патриархов. Лишь немногие еще сохраняли ясность сознания; смущенные пристальными взглядами сотен глаз, они растерянно искали взглядом свою наставницу.
Та же оказалась высокой, статной женщиной. На ее лице удивительным образом сочетались девичья чистота и надменное величие знатной госпожи. Каждому хотелось взглянуть на нее — и в то же время всякий робел задержать взор дольше мгновения. Сама же наставница оставалась глуха как к мольбам учениц, так и к ошеломленным взглядам юношей. Она неспешно ступала по каменным плитам: возможность вновь войти в башню Патриархов выпадала нечасто, гостья явно дорожила этим часом, но в состояние созерцания погружаться не спешила.
Вслед за ней вошла Ян Баочжэнь. Пусть по красоте она и уступала гостье, зато тяжелый, ледяной взор наставницы обладал куда более грозной силой. Под ее взглядом ученики Паншаня вздрогнули, отвели глаза и покорно обратились к созерцанию.
Вскоре бодрствующих в башне Патриархов почти не осталось, и среди немногих был Сяоцю. Ему искренне хотелось поскорее отыскать иное наследие, но дух упорно отказывался входить в сосредоточение. Юноша лишь медленно кружил по залу, всякий раз торопливо сворачивая прочь, едва впереди показывалась граница безымянной ветви.
Не имея возможности погрузиться в созерцание, он принялся разглядывать происходящее вокруг и подметил немало занятного. Больше половины луаньцзиньских дев застыли у начертаний ветви светильников и свечей; немало их привлекло и наследие ветви светлых зеркал, а вот под сводами ветви пяти стихий не стояло ни единой живой души — разительный контраст с учениками Паншаня!
«Видно, девушкам не под силу искоренять демонов», — подумал Сяоцю, и давние сомнения насчет бабушки Фэн слегка поутихли. Наверняка старуха, столкнувшись с семенем скверны, попросту испугалась за свою жизнь и обратилась в бегство.
Затем его взгляд упал на то, чего он не заметил в прошлый раз: принц царства Сицзе, Синь Ютао, в полном одиночестве стоял перед письменами ветви талисманов. Сяоцю едва сдержал усмешку. Наставник Линь как-то рассказывал, что, хотя в ортодоксии дао и существовала ветвь талисманов, за долгие века она пришла в совершенный упадок, безнадежно уступив обществу Драконьих гостей священной династии Талисмана. Синь Ютао отверг привычный для царских отпрысков путь — ратную службу или стезю признанного при дворе мастера талисманов, преодолел бескрайние дали до Паншаня, чтобы учиться истинному дао… и надо же, приглянулся именно угасшей ветви талисманов!
Сяоцю ступал очень осторожно, стараясь не тревожить погруженных в транс соучеников, но все же зазевался и налетел на кого-то плечом. Обернувшись, он похолодел: перед ним стояла наставница с горы Луаньцзин. Смутившись, он поспешно отступил на пару шагов, сложил ладони в даосском приветствии и выдохнул:
— Прошу простить мою неловкость, наставница.
На лице женщины медленно расцвела улыбка — пленительная, словно раскрывающийся бутон.
Сяоцю остолбенел. Наставница не проронила ни звука и плавно прошествовала мимо него.
Сердце юноши заколотилось чаще. Он не удержался и обернулся ей вслед — но тут же наткнулся на строгий взор Ян Баочжэнь. Вздрогнув, Сяоцю торопливо отвел глаза и вновь зашагал по кругу.
На этот раз ноги сами привели его к сектору безымянной ветви. В душе взыграло упрямство: юноша пожелал лицом к лицу встретить тех двадцать девять скорбящих дев и со всей решимостью доказать, что его путь лежит исключительно к ветви пяти стихий.
Стены башни тут же отозвались: по камню заструились письмена и образы. Двадцать девять женщин проявились одна за другой — но на их лицах больше не было и следа былой печали! Напротив, черты их сияли неподдельной радостью, и они принялись оживать на камне, двигаясь в слаженном ритме.
Сяоцю ошеломленно замер, не сводя глаз с каменных плит, пока до него наконец не дошло: двадцать девять дев шаг за шагом воспроизводили кулак закалки костей — тот самый прием, который он отрабатывал изо дня в день.