Молодой королевский гвардеец сидел в пабе «Пожилая Химера», размышляя о некоторых событиях последних дней. История с семьей Курвуазье, оставила свой след, и Даевин после вопроса Люсьена Курвуазье о том, как бы он поступил на его месте, часто возвращался к этой мысли. Боль от потери близкого друга долго не отпускала его – этот след был глубже всего, что он пережил за свою жизнь.
Со стороны он казался погруженным в размышления, с полным игнорированием окружающего мира. Из газеты, которую он вычитал ранее, он наконец узнал, чем закончилась официальная история мадам Курвуазье. А незадолго до этого он получил письмо от самого Люсьена:
«Bonjour, Daevyn L’oost. Знаю, что назвать кого-то другом в наши дни – дело обыденное. Сейчас каждый второй становится кому-то «другом», однако позвольте мне со всей ответственностью заявить следующее. Вы – самый что ни на есть ДРУГ в изначальном смысле этого слова. До сих пор не верится, что вы рискнули вступить в бой с двумя профессиональными бойцами ради меня, почти не знакомого вам человека!
Я не сразу обратил внимание на то, как точно вы описали ситуацию о том, что бы сделали на моем месте. Предполагаю, есть тема, которую вы остальным не раскрываете, но она вам очень близка. Мне кажется, тогда вы поступили иначе, чем я, и, вероятно, это вас все еще гложет. Прошу прощения, что напомнил об этом. Надеюсь, когда-нибудь вы разрешите свои внутренние конфликты и двинетесь дальше.
Так-то письмо мое с хорошей новостью. Сцена почти готова, и я собираюсь вскоре воссоединиться с семьей и рассказать им все, как было с самого начала. Я так взволнован, что это наконец случится! А как выглядит сцена, вы, мой дорогой друг, узнаете из газет. Au revoir, Daevyn.
С уважением, Люсьен Курвуазье.»
Даевин был рад тому, что план Люсьена удался. Добравшись до паба Клинта Майера, друга отца, достал газету и нашел страницу с нужной новостью:
«Жуткое самоубийство в районе Вестфорт! Прекрасная мадам Курвуазье, ранее просившая найти ее драгоценную шкатулку, была найдена мертвой у себя дома. Молодая дама – по предварительным данным! – совершила самоубийство. Полицию вызвала ее единственная горничная!»
Даевин пропустил основную часть, сочиненную репортерами, и перешел к сцене, которую срежиссировали Люсьен и Далах:
«В ее спальной комнате, помимо револьвера и следов крови, на полке лежала открытая шкатулка с пузырьком, в котором – как оказалось показала экспертиза – содержался мышьяк. По комнате были разбросаны письма, которые она отправляла любовнику, пока ее муж, Гюстав Курвуазье, был еще жив. Также запрятанными в шкафу обнаружили несколько аудиографических пластинок: проиграв их, следствие установило, что она обсуждала план убийства мужа вместе со своим любовником.
Детектив, пожелавший остаться анонимным, предположил, что она решила покончить с собой из-за угрызений совести. Он сказал: «Думаю, мадам Курвуазье со временем осознала весь ужас того, что натворила. Не каждый человек способен жить с мыслью, что его действия привели к чьей-то смерти. Наталия Курвуазье, как раз, из числа таких людей.»
– Интересно, как они смогли это провернуть за спиной у горничной? – проговорил он полушепотом после прочтения. – Хотя, какая разница…
Он сидел и думал о другом.
***
В Лейдене – и не только – пропадают люди. Это была главная новость, которую Даевин уловил из слухов окружающих. Если посмотреть на дело поверхностно, то вещь вполне обыкновенная – пропажа людей. В Королевстве Лейд помимо богатых людей, аристократии и политической элиты, вокруг которой вертелась жизнь Даевина, существовали так же и низшие слои – это бедолаги, которым не повезло по жизни, по происхождению, либо они перешли дорогу не тем людям, из-за чего оказались на обочине жизни. Настоящей жизни, а не того выживания, в котором им приходится существовать.
Взять, к примеру, Восточный Район столицы, иначе называемый Рабочим. Со времен начала индустриальной революции это место стало самым густонаселенным среди бедняков и нищих, которые после автоматизации фабрик и массовых увольнений вовсе остались без работы. Что им остается делать? Даже работные дома, дававшие буквально гроши за неимоверный объем труда, были переполнены. Не каждому доставалось даже худшее из оплачиваемых занятий. Криминогенность района столь высота, что даже полицейских патрулей в том районе немного – слишком велик риск быть атакованным бродягами или ограбленным малолетними беспризорниками.
Восточный Район в самом деле ужасен настолько, насколько о нем говорят. Красок картине так же добавляет и то, что из-за множества заводов с их знаменитыми дымовыми трубами эта часть города постоянно окутана неприятным запахом и сероватым смогом, который никогда не рассеивается. А небо над районом будто всегда в тяжелых облаках. Неприятное зрелище, но живущие здесь на постоянной основе не способны позволить себе большего. Получить хотя бы двадцать проз за неделю каторжного труда здесь – уже благословение.
Столичные цены на жилье так сильно били по карману, что большая часть населения Рабочего Района вынуждена снимать квартиру сразу несколькими семьями – две-три семьи на пятьдесят квадратных метров, по одной комнате на семью. В некоторых случаях комната и вовсе одна, а семьи разделены шторами или веревками, на которые они вешают свое белье. Иначе же люди развешивают его на балконах, где до индустриальной революции люди спокойно сидели, попивая чай или кофе.
Вполне ожидаемо, что люди могут «пропадать». Они умирали в одиночестве, никому не нужные, пьяные, совершали самоубийство, никого не предупредив. Рядом с мертвым человеком спокойно проходили живые – не имелось ткани, чтобы покрыть умершего. На кладбище у таких людей не было надгробий с именами датами, лишь простой булыжник, такой же безликий, как и жизнь, погребенная под ним.
Дети не были исключением. В частности, дети из бедных семей – они становились еще более уязвимой прослойкой населения. Худые, изможденные трудом, в который их втягивали родители из отчаяния и ради пары рабочих рук. Каждый наделся на яркий луч надежды следующего дня, который точно будет лучше, но этот день не наступал. По крайней мере, не для каждого ребенка.
Мысли, переполнившие Даевин, буквально разрывали его. Он знал, как живется таким детям, и невыносимая боль терзала его, когда он задумывается о тяжелой судьбе детей из бедных семей. Даевин сидел на краю барной стойки, погруженный в размышления, и не заметил, как к нему подошел старый знакомый – Клинт-старший.
– Ты выглядишь чересчур поникшим, – хозяин паба легонько дернул Даевина за плечо. Он посмотрел на гвардейца понимающим взглядом. – Если хандра настигла и тебя, то в этом мире точно пора что-то менять! Что тебя гложет?
– Да вот, вспомнил пару грустных вещей. А еще увидел, что люди пропадать начали. Решил все обдумать в голове, и вдруг стало не по себе. Я слышал, что пропажа детей участилась. Их исчезает чересчур много!
Дети для Даевина были чем-то настолько невинным и священным, что любая мысль о том, что с ними поступают дурно, разбивала ему сердце. «Ничье детство не должно быть осквернено ужасами взрослой жизни», – говорил ему отец, идеальный пример для подражания.
– Слышу твоего отца в твоих словах. Это главная причина, по которой я не позволяю себе погружаться в такие мысли, оставляя это на более устойчивых друзей.
– Я понятия не имею, как остановить это. Дважды побывав в Рабочем Районе, я больше не горю желанием туда возвращаться. Снова видеть эту меланхоличную картину… А именно там и пропадает большинство людей. В Лейдене живет больше шести миллионов человек, в Восточном из этого числа – около половины. Три миллиона человек. Не удивительно, что никто не заметит, как пропадает бедняга, но хоть детей-то должны замечать?
– Пропадают ведь не только там, но и тут, в Центральном, в Западном. Вообще везде, – он сел напротив и почесал свои рыжие усы. – Кхм. Мне интересно, есть ли что-то общее между ними…
– Должно быть. Пропадающие люди – это всегда не к добру. Либо кто-то пытается призвать забытое божество, обязательно связанное с кровью или смертью; либо мы имеем дело с массовым серийным убийцей вроде Лейденского Потрошителя, Мясника, Настигателя, которого, к слову, до сих пор не поймали; либо это какая-то политическая интрига, во время которой обязательно страдают простые люди.
– Ни один из этих вариантов мне не нравится, – вздохнул Клинт, потирая лоб. – Это очень опасное дело, я бы не советовал тебе вмешиваться, Даевин, хоть мне и хочется, чтобы это поскорее прекратилось.
– Не то, чтоб мне самому хотелось вмешиваться… Просто людей жалко. Ведь они пропадают без вести, и в последнее время очень много случаев, что они так и не возвращаются. Я уже с такой установкой живу: если человек нет больше двух дней – значит он, скорее всего, уже мертв или чего хуже.
«Это рождает страх. Ненавижу, когда люди начинают чего-то массово бояться. Я не могу гордиться Королевством, если его жители не чувствуют себя в безопасности», – мысленно добавил он.
– Соглашусь. Три ребенка пропало за последние пять дней. Не представляю, каково их родителям…
– Три?! Я же буквально этим утром вычитал, что четыре взрослых и два ребенка за эту неделю!
– Ой… – Клинт прокашлялся. – Скажем так, у меня информация посвежее. Честно говоря, я даже не уверен, что та «неофициальная» информация, которой я располагаю, является отражением действительной ситуации. Возможно, все еще хуже.
Даевин нахмурился и прикусил кулак.
– Чтоб их… Кто бы это ни был. Решено – я вмешаюсь в это. Мне нужно с чего-то начать. Думаю, те, кто поделился с вами информацией, подойдут. Можете рассказать?
– Не-ет, Даевин. Малец, который со мной поделился, очень шустрый – я бы не хотел, чтоб с ним что-то приключилось. Он мой ценный сотрудник. У нас «договор»: я никому не рассказываю о нем, чтобы избежать неприятностей.
Тут гвардеец вспомнил эпизод с тем, когда ему нельзя было никому рассказывать о мече, и он решил показать чертеж – пора вновь использовать эту лазейку.
– А написать можете? – Даевин улыбнулся. – Думаю, вы не договаривались на этот счет. Этот парнишка точно не хитрее меня.
– Да, ты хитер... – Клинт улыбнулся гвардейцу, будто ожидал чего-то подобного. – Вот…
Он достал ручку и лист бумаги и написал на нем местонахождение мальчика. Решение довериться Даевину для него было делом привычным: на протяжении многих лет этот парень, сын его хорошего друга, разрешал различные конфликты, проводил свои небольшие расследования и разбирался с проблемами города.
«Это же тот рынок рядом с гвардейским университетом, – заметил Даевин и взглянул на владельца паба. – Совсем недалеко отсюда.»
– Спасибо, дядя Клинт! – он поднялся из-за барной стойки и направился к выходу. – Пожалуй, выдвинусь прямо сейчас. Нечего тянуть.
– Только будь осторожнее, Даевин, прошу. Надеюсь, не закончишь, как остальные. Отец будет раздосадован твоей пропажей!
– Не закончу. Даже если пропаду, все будет под контролем.
«Что ты что отец, – мысленно добавил Клинт, – оба любите все держать под контролем!»
Даевин улыбнулся, кивнул на прощанье и уже хотел выйти наружу. Тут он вспомнил о своем друге – Клинте-младшем.
– Кстати, а где Клинт? Он, конечно, любит поспать, но в такое время обычно уже бодрствует. Вообще, он говорил, что продолжит ваше дело.
– Он этим и занимается. На полях к югу от Лейдена, в городке Родес. Сейчас хороший сезон для хмеля и ржи – за ними и присматривает.
– На полях? Не слишком ли сурово?
– Да брось, – Клинт-старший отмахнулся, – Сынок эту работу принял с гордостью, да и заниматься этим подолгу не придется. Просто не хочу, чтобы вырос толстячком, как я, – он хлопнул себя по животу и улыбнулся. – Я хочу, чтобы он держался в форме, поэтому физический труд не помешает.
– Ладно. Справедливо. Ну и раз ему нравится, какие могут быть претензии у меня? Всего хорошего, дядя Клинт.
– Удачи тебе, Даевин. Пусть Солнце осветит твой путь!
«Да-а… Солнце освещает путь настолько хорошо, что глаза не открыть!» – выходя из паба, пробормотал Даевин.