Я знаю, это избитая фраза: цель ничто, путь – всё. Но когда изо дня в день перед глазами мелькают одни только деревья да пашни, от этого поневоле начинаешь уставать. По крайней мере, Фиир‐этте совсем не против подучить меня языку, так что к настоящему моменту я уже способен поддерживать почти полноценный диалог!
"Это было подло," — говорю я.
Я пытаюсь вспомнить, учил ли он меня слову для «полной чуши» на древнем наречии, но возница явно не из тех, кто сыплет бранью, так что вряд ли.
"И у тебя совсем не было выбора?" — продолжаю я.
"Это же судья," — бормочет он.
Он натягивает поводья, заставляя Лягушку держаться дороги, а не сворачивать в чащу.
"Сказать «нет» нельзя. Ты хочешь, чтобы меня rettverett?"
Рядом с ним на козлах я нарочно хмурюсь – так, чтобы он заметил гримасу, даже не отрывая глаз от дороги.
"Что такое... э‐э... rettverett?.." — спрашиваю я.
"Ох, а‐а, э‐э..."
Он повторяет мою озадаченную мину.
"Когда судья велит rettskiperen тебя убить... Понимаешь?"
Я понятия не имею, что значит это последнее слово, но общий смысл вполне улавливаю. Вспоминая бесчисленные случаи, когда меня самого чуть не казнили, я понимающе киваю:
"Да, да. Не‐любить, когда так бывает," — отвечаю я.
Он одаривает меня странным взглядом, после чего прыскает со смеху.
"Говоришь так, будто знаешь по личному опыту," — посмеивается он.
Я не говорю ничего, что подтвердило или опровергло бы его догадку. В один прекрасный день он наверняка всё узнает. Но это дело будущего – сейчас же он просто отличный попутчик, а большего мне и не надо.
Но вообще – да. Судя по всему, судья отправил нас обоих с поручением преподнести вино самому императору. Ага, очевидно, оно было настолько хорошим. И Фиир‐этте – несмотря на то что дома его ждала привычная жизнь и отец, который к этому времени наверняка хватился нескольких бочек вина, – выставили в путь без малейших церемоний. Судья просто велел ему тащить свой зад в столицу, а если откажется прямо на месте – бабах! Смертная казнь.
Причина, по которой его не отправили в дорогу раньше, до моего появления, судя по всему, крылась в нехватке подходящего сопровождения до столицы. Путь неблизкий и опасный, а делиться собственной стражей судье ох как не хотелось, что и создавало известную дилемму. Которую с лёгкостью разрешило появление человека. Потому что, видимо, сейчас люди здесь воспринимаются кем‐то вроде странствующих наёмников, что ли? Просто поймай одного, вели двигать в столицу – и тот мигом согласится. Что я, собственно, и сделал. Так что браво мне! Разрушаю стереотипы с... да никогда, судя по всему.
Вот так мы здесь и оказались. В обычных обстоятельствах снарядить всего одного охранника в подобное путешествие было бы чистым безумием, но раз уж я человек... сами понимаете.
Не то чтобы я возражал, конечно. Всё сложилось как нельзя лучше! Дорога должна занять всего несколько недель, так что у меня навалом времени, чтобы подучить язык и морально подготовиться к тому, как избежать ареста на месте при встрече с людьми. Разумеется, претенденты в испытаниях Преддверия Чистилища меня не узнали, но они‐то и плакатов с моим розыском в глаза не видели. Следовательно, те, кто торчит здесь подольше, наверняка куда лучше знакомы с моей несимпатичной физиономией.
Да, и я сообщил Gecko о дальнейших планах. Оказывается, ей нужно пройти всего 2 уступа, так что сейчас она выполняет своё первое задание. Она тоже на центральном континенте, но далеко на севере, так что добираться до неё придётся долго. Досадно, но такова жизнь. Даже из столицы путь туда занял бы месяц‐другой.
Всему своё время, полагаю.
А пока можно просто наслаждаться поездкой.
Отвлекаясь от мысленного брюзжания, я опускаю взгляд на карту. Утром мы выехали вот из этой деревушки, затем сделали привал вот здесь; на повороте дороги у невысокого холма мы пообедали вот тут, и с тех пор ехали уже 4 часа, а значит, добрались... Пальцами я отмеряю расстояние... Вот до этого места! Хм. Если продолжим двигаться в таком же темпе... А, нет, погоди... Да. Ладно, даже если мы поспешим изо всех сил, к ночи ни до какой деревни или чего‐то похожего всё равно не доберёмся. Впрочем, ночёвками под открытым небом в лесу меня уже давно не удивить.
Так, поглядим: если держать такую скорость, мы сможем добраться вот сюда, а судя по карте, неподалёку есть пещера, где наверняка будет удобно заночевать. Отлично! Наметив маршрут, я излагаю план Фиир‐этте, и тот одобрительно кивает.
Поскольку до сумерек ещё уйма времени, я достаю дудочку. Сразу уточню: музыкант из меня аховый. Конечно, кое‐какие ноты со времён уроков на фортепиано я помню, но это вовсе не значит, что я способен сложить из них что‐то толковое. Нет, сейчас моя главная цель – просто извлекать приятные звуки. Со временем я, может, и научусь соединять ноты в настоящую мелодию, но пока...
Я складываю губы трубочкой и дую, заставляя дудочку запеть.
Ф‐в‐и‐и‐и‐и.
Пальцы ложатся сюда и сюда... Да уж, ручонки у гоблинов совсем крошечные... Как‐нибудь надо будет заказать флейту нормального размера... Большой палец сюда, указательный туда...
Я немного наигрываю. Послушав около минуты, Фиир‐этте присоединяется ко мне и начинает насвистывать мелодию – самую настоящую. Чтобы подыграть ему, я роюсь в памяти, пока не соображаю, в какой тональности он свистит, а затем подбираю звуки, хоть как‐то подходящие под его мотив.
И это складывается в песню. Под шорох листвы и далёкое стрекотание диких дрейков рождается музыка.
Спустя какое‐то время, вдохновлённый его мотивом, я и сам пробую сымпровизировать. Звучит не слишком складно, фальшивлю напропалую, но возница ни словом меня не упрекает. Лишь легко и ненавязчиво ведёт свою партию, поддерживая свистом.
Солнце садится, и опускается вечер.
"Отец тогда впервые позволил мне поучаствовать в отборе," — тихо произносит Фиир‐этте.
Он смотрит на дорогу перед собой.
"Дрейки откладывают много яиц, я знал это, и мы не могли оставить всех, но всё равно... Когда я разбивал яйца, а внутри были крошечные, едва сформировавшиеся детёныши, мне было так паршиво на душе. Grucht. Отец знал, что это нужно делать как можно раньше, пока они не вылупились. Потом было бы куда сложнее. Самка слишком сильно привязалась бы. Нужно было избавляться, пока они ещё в яйцах. Но когда я разбил одно, и один из нерождённых дрейков оказался живым, хватал ртом воздух... Я не знал, что делать. А он знал. Он просто наклонился и раздавил его ногой, и я... Я понимаю, что иначе было нельзя. Но с тех пор я больше никогда не мог смотреть на отца прежними глазами."
"Наверное, так было нужно," — говорю я.
Я подбираю простые слова на его наречии:
"Он, может, не хотел, чтобы пришлось тебе. Это было..."
Я роюсь во внутреннем словаре в поисках подходящего термина:
"Svitgabbrett?" — спрашиваю я.
Он усмехается, что, как я надеюсь, означает попадание в яблочко.
"Да... да, именно так," — с мягкой улыбкой отзывается он.
Я снова бросаю взгляд на карту. Ах да, мы уже почти...
"На следующем повороте узкая тропа в лес, сворачивай туда... Пещера рядом," — подсказываю я.
"А, точно, конечно. Спасибо. А там нет никаких...?" — осторожно спрашивает он.
Я принюхиваюсь к воздуху.
"Не, никого и ничего опасного," — отвечаю я.
"Только лесной запах. Может, собака‐кусака, но..."
Я ухмыляюсь ему.
Он ухмыляется в ответ:
"Незачем бояться собак‐кусак, когда рядом со мной хёксак."
Как же хорошо он меня знает.
Как я и сказал, вскоре мы подъезжаем к повороту и сворачиваем в чащу. Лес в этой части, к счастью, довольно редкий, так что мы добираемся до пещеры без необходимости бросать повозку на дороге. Подъехав на место, Фиир‐этте спрыгивает на землю, выпрягает из повозки Лягушку, привязывает её к соседнему дереву и уже собирается попросить меня помочь затащить повозку вглубь пещеры, когда я останавливаю его жестом.
"Погоди," — предупреждаю я.
"Там внутри кто‐то есть."
Я соскакиваю с козел и бесшумно крадусь ко входу. Там, в глубине пещеры, затаилась шпорокогтистая пума. Я чую её запах. Мне даже не нужно заходить внутрь, чтобы определить её точное местоположение, но... Я возвращаюсь к Фиир‐этте.
"Мне убить её?" — спрашиваю я.
Он долго колеблется. На улице уже стемнело, а над верхушками деревьев сгущаются грозовые тучи, так что найти другое сухое место для ночлега будет непросто. Впрочем, бессмысленных убийств он не одобряет – это я уже успел уяснить. Спустя некоторое время, явно через силу, он берёт себя в руки:
"Да," — с неохотой произносит он.
"И... если снимешь шкуру... мы сможем обменять её в следующем городке."
Я киваю ему:
"Хорошо, сделаю," — соглашаюсь я.
Он не произносит этого вслух, но между строк явно читается просьба освежевать зверя там, где он этого не увидит. Немного забавно. Я всегда полагал, что фермеры и их дети привычны к подобным вещам, но Фиир‐этте – настоящий добряк. К счастью для него, скота его отец не держит, так что от большей части кровавой работы он избавлен.
Получив его добро, я скольжу обратно в пещеру, приканчиваю шпорокогтистую пуму и через несколько минут возвращаюсь со снятой шкурой, надёжно спрятанной в инвентаре. О, отлично, он уже развёл костёр! Обожаю костры. Вытащив из инвентаря несколько как следует выделанных шкур, я обустраиваю место для привала, чтобы нам было удобно сидеть у огня. Все припасы хранятся у меня, так что я достаю часть хлеба, купленного в прошлом городке. Добавляем немного смальца собственного приготовления, щепотку соли, яйцо дрейка и ломтики сушёного мяса... Поджариваем всё это над костром, и...
Та‐дам! Бутерброд с яйцом и мясом – идеальное блюдо на любой случай, будь то завтрак, обед или ужин!
Я протягиваю первую порцию Фиир‐этте, и тот с готовностью хватает её, напрочь забыв о вчерашнем уроке.
"Ой‐ой‐ой, горячо!" — шипит он.
Он перебрасывает пышущий жаром бутерброд из ладони в ладонь, пока наконец не решает просто впиться в него зубами.
"М‐м‐м, как вкусно... Твои рецепты хёксаков неизменно поражают воображение," — с набитым ртом мычит он.
"Спасибо," — отвечаю я, собирая бутерброд для себя.
Когда я держу хлеб прямо над открытым пламенем, на его лице снова появляется смесь опаски и недоумения.
"И тебе точно не больно?" — спрашивает он.
"Что, вот это?" — переспрашиваю я.
Я погружаю ладонь прямо в бушующее пламя. Кожа с треском обугливается. Я выдёргиваю руку обратно, стряхивая хлопья сажи и запёкшейся плоти.
"Нет, ни капли! У нас, хёксаков, крепкая защита," — отвечаю я.
"Маленький огонь не может ранить. Чего не скажешь о маленьких словах. Маленькие слова колют и жалят!"
Он посмеивается над моей пантомимой:
"Ну и манера выражаться у тебя, Феннрик."
"Ох! Ай! Твои маленькие слова – аргх! Больно, очень больно!" — причитаю я.
Чтобы завершить трагическую сцену, я картинно заваливаюсь на землю, словно он только что пронзил мне сердце стрелой:
"Как скверно. Как зло. Твоя жестокость не знает границ."
Он искренне хохочет над моим шутовством, и я тоже заливаюсь смехом, прерываясь лишь для того, чтобы подняться на ноги и отправить в рот свой бутерброд. До чего же вкусно. Сюда бы ещё итальянских трав, но до Италии отсюда плыть и плыть через бесчисленные миры, так что придётся обойтись солью.
Покончив с едой, мы любуемся звёздами, делимся байками и ещё немного музицируем. Удивительно, но ему даже удаётся уговорить меня немного спеть – на что я обычно соглашаюсь с огромной неохотой. Полагаю, ему это нравится главным образом потому, что пока я пою, я не могу дудеть в дудочку. Сказать мне это прямо в лицо он слишком вежлив, но мы оба прекрасно понимаем: музыкант из меня никакой. С другой стороны, если я брошу играть только потому, что у меня плохо получается, как я вообще когда‐нибудь научусь?
Так что я продолжу играть.
Сколько бы времени это ни заняло, пока у меня есть силы – я буду играть. Пусть я никогда не стану великим виртуозом, но я играю вовсе не ради этого.
Я играю просто потому, что это весело, – а разве не это в конечном счёте важнее всего?