В общей сложности мы обошли около трёх десятков домов, и некоторые заражённые находились в куда более плачевном состоянии по сравнению с остальными. Кто-то уже шёл на поправку, спокойно ходил, разговаривал и вообще не нуждался ни в каком лечении, тогда как других от неминуемой смерти отделяли считанные дни. В таких случаях, если семья давала согласие, Moleman отправлял сообщение в групповой чат отряда, после чего Rat или Plus присылали повозку скорой помощи, и обычно кто-то из них приезжал вместе с ней. Plus справлялся особенно шустро, и мне дважды довелось наблюдать, как он выносит из дома взрослого гоблина на руках. Попытки этого здоровяка протиснуться в крошечные гоблинские домишки представляли собой поистине уморительное зрелище, и мне приходилось напрягать всю свою силу воли, чтобы не рассмеяться в голос.
И вот на часах уже около полвторого, и мы наконец-то устроили себе заслуженный перерыв на обед. Сегодня мы по привычке наслаждались купленными в магазине за Очки сэндвичами. Я поинтересовался, почему мы не берём еду в многочисленных городских пекарнях и лавках, на что получил целый ряд причин. Во-первых, необходимо любой ценой бороться с голодом, во-вторых, вопрос цены, и, наконец… Местная стряпня просто невкусная. Пришлось немного вытягивать из него эти слова клещами, но против правды не попрёшь. В магазине за Очки часто попадается именно Земная еда, которая куда больше подходит нашим желудкам, не говоря уже о её безупречной свежести.
Так что мы сидим и едим. Парк для этого попался отличный. Кажется, я провёл здесь немало экспериментов. Вообще, в густых зарослях очень удобно прятать всякое, да и шансов случайно наткнуться на людей здесь поменьше.
Кроме того, скамейка, которую мы сейчас делим, оказалась на редкость удобной. Несомненный плюс. Я откусываю ещё кусок.
"И что потом?" — спрашиваю я.
Мой рот всё ещё набит едой.
"Очевидно, что мы больше не могли оставаться в том городе. Ты только подумай: он пытался арестовать нас исключительно за то, что мы люди. Ни о какой дипломатии не могло быть и речи, поэтому я настаивал на уходе, но Plus захотел проверить, удастся ли ему их переубедить, и… Ну, у него не вышло, но он хотя бы попытался. Нам вообще повезло унести оттуда ноги уцелевшими," — рассказывает Moleman.
Завершив свой небольшой рассказ, он вгрызается в собственный сэндвич.
"И всё же ситуация вышла крайне занятная."
"Ага, звучит именно так," — отзываюсь я.
Я проглатываю еду.
"Кстати, прости за это."
"За что?" — не понимает он.
"Ну, если бы я не…"
Он отмахивается.
"Всё в порядке. Ты только посмотри на нас: мы – раса гигантских пришельцев странного цвета. Мы внезапно появились из ниоткуда, не знаем языка, и многие из нас являются врождёнными гоблинофобами просто из-за того, что эти парни выглядят как самые настоящие гоблины. Напряжение должно было возникнуть в любом случае. Твой поступок стал просто первым ударом."
"Наверное," — отвечаю я.
Но на самом деле я так не думаю. Я опускаю взгляд на жалкие остатки своего сэндвича.
"Так куда мы пойдём дальше?"
Moleman тихонько хмыкает и проглатывает последний кусок.
"Посмотрим. Последним мы навестили семейство Меттрин, значит, следующей должна быть семья Коллис-Хан. Это довольно близко."
Я запихиваю последний кусок сэндвича себе в рот. Усиленно работая челюстями, я указываю на соседний полуразрушенный дом.
"Вон тот, да?" — спрашиваю я.
Moleman так и замирает с полуоткрытым ртом, а его растерянный взгляд прослеживает за моим пальцем и останавливается на доме. Его челюсти медленно смыкаются, и он поворачивается ко мне. Его брови хмурятся.
"С чего ты это взял?"
"Потому что от него, ну, знаешь…" — начинаю я.
Я принюхиваюсь и слегка морщусь от гнилостного запаха.
"Оттуда разит смертью. Из пятерых находящихся внутри двое мертвы, а остальные больны. Насколько я могу судить, двоим больным тоже осталось недолго…"
Я вытираю нос. Ну, да ладно.
"Если нам не туда, то всё в порядке. Я просто угадывал."
Я усмехаюсь и игриво улыбаюсь ему.
"Может, в следующий раз угадаю?"
А, стоп, я явно выбрал не ту реплику. Когда я вообще в последний раз видел его таким бледным? О, а теперь у него ещё и рука дрожит. К слову, если он уронит этот сэндвич, я его съем.
Но он его не роняет – еда мгновенно исчезает в его инвентаре, а сам он столь же стремительно вскакивает на ноги. Он бросает единственный взгляд на привязанную и спокойную Чарм, после чего поворачивается к указанному мной дому и срывается на бег. Я удивлённо моргаю, глядя на его удаляющуюся спину. Погодите, он что, серьёзно…?
Я вскакиваю на ноги и мчусь за ним.
"Эй, Moleman, подожди!"
К тому моменту, как я его догоняю, он уже расхаживает взад-вперёд перед дверью и крепко сжимает свой посох. Он останавливается лишь для того, чтобы попытаться заглянуть в тёмные окна. При моём приближении его взгляд падает на меня, но, не успев сказать ни слова, он снова поворачивается к дому, агрессивно стучит посохом по двери и кричит прямо в щель.
"Пожалуйста, откройте! Я доктор, позвольте мне помочь!"
Он снова поворачивается ко мне, и его лицо искажено вопросительной тревогой. Как бы это лучше сказать…?
"Они не шевелятся. Двое из трёх живых лежат, а последний… кажется, сидит? Так что они не ответят. Полагаю, они не хотят…"
Moleman делает несколько шагов назад. Я успеваю лишь подумать, что он всё-таки решил оставить их спокойно гнить внутри, как он выставляет плечо и с разбегу врезается в дверь. Выбить её у него не получается. Он шипит от боли. Мы находимся далеко не на главной улице, но я всё равно начинаю беспокоиться – этот шум может привлечь лишнее внимание.
"Да брось, Moleman, они не…"
Он снова отступает на несколько шагов и повторяет попытку с тем же нулевым успехом. Я вздыхаю. Ладно, хорошо. Я кладу руку ему на плечо.
"Остынь."
Он смотрит на меня с неподдельным отчаянием.
"Отойди в сторонку и смотри, как работает мастер."
Проигнорировав назойливую мысль об абсолютной бессмысленности происходящего, я сажусь на корточки перед дверью так, чтобы мои глаза оказались на уровне замочной скважины. Я просовываю когти внутрь. Так, посмотрим… немного сюда, немного туда… Ковырь, ковырь, ковырь…
Щёлк!
Я встаю, делаю шаг назад и отвешиваю забавный маленький реверанс. Этим жестом я приглашаю его войти. С совершенно нечитаемым выражением лица он проходит мимо меня, распахивает дверь и тут же отшатывается от вырвавшегося наружу гнилостного облака вони. Жуть, ну и мерзость. Пахнет настолько жутко, что я даже не могу определить, как долго этот мертвец вообще пролежал здесь. Тем не менее, едва придя в себя, Moleman заходит внутрь и прикрывает нижнюю часть лица сгибом локтя. Я иду следом за ним. Он бросает на меня взгляд.
"Трупы на втором этаже," — говорю я.
"Живые… кажется, в той же комнате. Из-за этой гнилостной вони трудно сказать наверняка."
Не став слушать дальше, он направляется к лестнице. Я иду за ним спокойным шагом. А здесь всё и правда очень плохо. Даже если закрыть глаза на вонь, в доме царит абсолютная нищета. Зловоние сверху может сравниться лишь с тем запахом, который доносится из кухни – или, полагаю, из того, что от неё осталось. Места мало, но по-своему уютно. Вырезанные вручную деревянные игрушки, нарисованные углём картинки на стенах, накрытый на пятерых стол и толстый слой покрывающей всё пыли. Я поднимаюсь по лестнице вслед за Moleman'ом.
Гнилостный запах усиливается. Вниз по коридору, за закрытой дверью – вот где они находятся. Moleman крадётся ближе, сжимая свой посох так сильно, что его костяшки становятся БЕЛЫМИ. Я следую за ним.
Он кладёт руку на дверную ручку, поворачивает её и распахивает дверь.
Целый рой трупных мух вырывается наружу плотным облаком. Они машут своими ЧЁРНЫМИ крыльями, облепляют Moleman'а, а затем проносятся мимо меня и разлетаются по всему коридору. Следом за ними вырывается ни с чем не сравнимый запах гниющей плоти и кишащих бактерий – настолько густой, что у меня наворачиваются слёзы. Впереди меня в дверном проёме застывает Moleman, повернувшись ко мне спиной. Не выпуская посоха, он пытается ухватиться за дверной косяк, но его дрожащая рука просто соскальзывает по шершавому дереву. Посох с грохотом падает на пол, а сам он оседает на колени. Его тело начинает судорожно содрогаться, словно его вот-вот стошнит или вроде того.
Я подхожу к нему со спины и заглядываю в комнату. Да уж, дела плохи. Посмотрим… Два трупа на кровати, судя по всему, принадлежат родителям, но утверждать наверняка сложно, так как они буквально слиплись в единое целое. Я различаю их в основном потому, что один – полагаю, отец – настолько разложился, что стал почти полностью ЧЁРНЫМ. Его конечности высохли, а голова и грудь частично растворились. Трупные черви и всевозможные бактерии устроили на его лице такой пир, что уже и не разобрать, осталась ли у него вообще челюсть. Грудная клетка вскрыта, но все внутренние органы представляют собой одну сплошную массу расплавленной, некротической ткани, вперемешку с небольшими участками кладок яиц и плесени.
Рядом с ним, раскинув руки поперёк него, лежит раздутый труп. Лицо тоже отсутствует, но на этот раз из-за покрывающих его волдырей и мокнущих ран. Учитывая размеры, это должна быть мать, хотя по форме тела я бы этого ни за что не понял. Её живот раздут настолько, что она кажется беременной, но доносящиеся изнутри тихие звуки грызения и скрежета подсказывают мне совершенно иную причину.
Однако причиной только что потерянного Moleman'ом обеда, скорее всего, стали именно трое выживших. Трое детей: один совсем малыш, судя по размерам, а двум другим, пожалуй, лет по семь и десять. Точнее сказать трудно. Двое младших лежат на такой же маленькой кровати, сбившись в кучу точно так же, как их родители. Кроха настолько опух от растёртых волдырей и скопившейся инфекции, что напоминает маленького надувного зверька. Одежда так туго врезается в его конечности, что те уже приобрели глубокий, мёртвый фиолетовый оттенок. Тот, кто цепляется за него так, словно это единственное, что ещё имеет значение в этом мире, выглядит чуточку лучше. Хотя раздутый до размеров футбольного мяча живот является веским доказательством того, что жить ему осталось совсем недолго. В отличие от малыша, этот ребёнок может смотреть на нас; его уставшие, мёртвые глаза наблюдают за нами, словно мы какие-то призраки грядущей смерти. Что самое пугающее, эта мысль, кажется, заставляет его улыбаться. Хм.
Последняя из них чуть постарше и не так сильно заражена, как остальные, так что я могу понять, что это девочка. Она сидит на полу, её голые колени покрыты потрескавшейся и кровоточащей кожей, а одна рука поднята и лежит на плече прикованного к постели ребёнка. Она смотрит на нас не таким замутнённым лихорадкой взглядом, так что среди них у неё, полагаю, самые высокие шансы на выживание, если, конечно, мы быстро её вылечим. А вот остальные двое… вряд ли.
Я поворачиваюсь к Moleman'у.
"Слушай, Moleman, нам бы, наверное, вызвать…"
А, он уже стоит на четвереньках. Мне кажется, или та лужа блевотины, которую он наделал чуть раньше, стала немного больше? И он что…? О, да, теперь, когда я прислушиваюсь, я слышу, как он бормочет какую-то молитву. Хрм. Это настораживает. Магия и возможность вызвать скорую помощь есть именно у него, так что если он хочет спасти этих детей, то ему придётся…
Не то чтобы меня это волновало, конечно. Теперь, когда я об этом думаю, возможно, тот апостол жестокости не так уж и ошибался. Я имею в виду, если эти трое детей умрут прямо сейчас, ему не придётся наблюдать, как они заживо гниют в ближайшие часы, дни, недели или даже месяцы. В мире стало бы гораздо меньше страданий, если бы они просто умерли прямо сейчас. По крайней мере двое из них уже практически потеряли волю к жизни, так что я не могу…
Раздаётся хриплый вдох. Девочка на полу переводит на меня свой тёмный глаз. И вдруг, словно по божественному вмешательству, она видит меня. И благодаря этому она мне доверяет.
Её маленькое личико морщится, тело приходит в движение впервые за многие часы, а может и дни. От этого движения её кожа трескается, и свежая кровь с запахом болезни стекает по её лицу и рукам, когда она говорит своим хриплым, шепчущим голоском:
"Пожалуйста, пожалуйста, помогите нам."
У неё болит горло, и слова едва вырываются из её больной груди.
"Пожалуйста, господин ангел… спасите их."
…Уф. Я вздыхаю, поворачиваюсь к Moleman'у и смиряюсь с тем фактом, что мне никогда не выпутаться из этого дерьма.
Я подхожу к нему, опускаюсь на корточки рядом и кладу руку ему на спину. От прикосновения он вздрагивает, но не может заставить себя пошевелиться дальше. Не зная, что ещё предпринять, я хватаю его за плечи, немного приподнимаю над землёй и притягиваю его лицо к своему. Ух ты, выглядит он просто отвратительно. Если бы я не чувствовал исходящее от него тепло, то решил бы, что у нас тут три трупа, хех. А, чёрт, шутки не помогают, эм… Я легонько трясу его.
"Эй, мужик, возьми себя в руки, сейчас не время для…"
Нет, это тоже не работает. Хрм.
Я обнимаю его. Когда я отстраняюсь, он остаётся таким же вялым и таращит глаза так же, как и раньше. Странно, обычно это помогает…
Слова не помогли, физическая ласка не помогла… Я хмуро смотрю на него.
"Извини за это," — говорю я и отвешиваю ему пощёчину.
Он моргает. О, эй, дома кто-то есть! Ну, может быть. Я наклоняюсь поближе.
"Слушай, Moleman, прости, конечно, но мне позарез нужно, чтобы ты взял себя в руки, если хочешь спасти этих бедных невинных детишек. Я бы мог их спасти, но вряд ли тебе это понравится, так что если не хочешь, чтобы я натворил дел, тебе лучше прийти в себя. Ты меня слышишь?"
Его челюсть шевелится, словно он пытается что-то сказать, и для меня этого вполне достаточно. Я рывком поднимаю его на ноги и тащу прямиком к детям.
"Вот, видишь?" — говорю я и указываю на них.
"Ты хочешь им помочь или нет?"
"Ах… ахх…" — бессильно стонет он.
Способность издавать хоть какие-то звуки уже хороша. Посох валяется на полу, поэтому я поднимаю его и вкладываю ему в руку. Я направляю его в сторону… ну, скажем, малыша? Ву-ву-ву… Магия, давай! А, не работает.
"Moleman, не мог бы ты…"
"А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!" — внезапно вопит он.
Он вырывается из моих рук, отшвыривает посох, словно ядовитую змею, и бросается к двери, но спотыкается о порог и кубарем летит на пол. Да что он вообще творит? Я снова поднимаю посох и подбегаю к нему. Теперь он свернулся калачиком на полу, прижав колени к груди, и тихонько всхлипывает.
…Нет, погодите-ка, отмена – он хихикает. Что, честно говоря, пугает куда больше. Я приседаю рядом с ним.
"Moleman, эм…"
Что я вообще пытаюсь сказать? Это безумие. Он ведёт себя как сумасшедший.
"Ты хочешь… уйти? Мы не обязаны спасать детей, это вообще не обязательно, мужик. Всё нормально. Мы можем пойти взять ещё по сэндвичу, проверить, не спёрли ли Чарм… Всё в порядке."
Он замирает и замолкает. Затем он вытирает лицо, поднимается на ноги, улыбается мне и протягивает руку. В полном замешательстве, но послушно, я вкладываю посох в его ладонь. Он смотрит на него, и его левый глаз дёргается.
"Нет, подожди, я передумал," — произносит он и впихивает посох обратно мне в руки.
"Я вызову скорую, а ты не мог бы пойти и успокоить… успокоить… успокоить…"
Из его горла вырывается хриплый, скрежещущий звук, похожий на последний воздух, покидающий лёгкие мертвеца.
"…пациентов."
"Эм… Да, ладно, конечно," — говорю я и пячусь к комнате.
Перед тем как войти, я останавливаюсь и хмуро смотрю на него.
"С тобой… всё в порядке? Ты же не собираешься, ну, типа…"
"СЕЙЧАС ЖЕ!" — визжит он срывающимся голосом.
"Сейчас же, пожалуйста, о Боже, прямо сейчас, умоляю, не делай этого со мной, пожалуйста, Феннрик, Kitty, Ло, просто… сейчас же. Сейчас."
Я вздрагиваю.
"А, э, да, эм… Конечно. П-прости," — бормочу я и втягиваю голову в плечи, скрываясь в комнате.
Вот и дети. Хорошо. Я опускаюсь перед ними на одно колено. В кои-то веки я рад наличию навыка [Невинного Обожания]. Без него эта девочка вряд ли смотрела бы на меня с таким доверием. Я выдавливаю из себя улыбку.
"Эй, малышка, эм… Как тебя зовут?"
Несколько секунд она просто смотрит на меня так, словно я святой покровитель спасения умирающих детей. Она с трудом делает вдох.
"М-Митт," — произносит она.
"А… а мама…?"
"Мне жаль," — говорю я и кладу руку ей на плечо.
"Её больше нет с нами. Но мой друг… он доктор… Он сейчас вызывает повозку скорой помощи. Они скоро будут здесь. Так что просто расслабься. Если хочешь, можешь сейчас заснуть. Ты ведь устала, правда? Но теперь всё хорошо. Можешь лечь, с твоими братьями всё будет в порядке."
И она мне доверяет. Поэтому она улыбается, её глаза закрываются, и я ловлю её в свои объятия.