"Он и правда…?" — начинаю я.
"Правда," — отвечает Moleman.
Он стоит над одной из своих пациенток и залечивает вскрывшуюся сыпь, расползшуюся по её спине.
"Но он ведь… Ну, он был каким-то… Но он же не…"
"Я же говорил, он совсем не такой, каким кажется," — говорит Moleman.
Он заново перевязывает рану и улыбается благодарящей его пациентке. После этого мы переходим к следующей.
"Я тоже не знал, что о нём и думать, когда мы только познакомились. Наверное, я и сейчас этого не знаю. Но он прекрасно обращается с больными, и, хотя формально он бродяга, ему удалось добиться здесь весьма весомого положения. Мэр и судьи относятся к нему с самым настоящим уважением, и это удивительнее любых его чудес. Вот из-за чего я по ночам спать не могу."
Когда мы подходим к следующему пациенту и Moleman начинает искать нуждающиеся в исцелении открытые раны, я чувствую потребность объясниться.
"Ну да, конечно, но… Слушай, бог жестокости не слезает с меня уже долгие годы. Я его знаю. Как я уже говорил, именно от него я получил чёткое требование убить пиратов, не говоря уже о том, что это он подкинул мне тот навык с сердцем. Никакой он не добряк. Так что этот доктор, этот апостол… Он просто обязан быть какой-то обманкой. Каким-нибудь замаскированным демоном, который по ночам жрёт пациентов и… что вы там ещё обычно делаете!"
"Нет, он этого не делает," — с пугающей уверенностью говорит Moleman.
"Он именно тот, кем кажется."
"Но он же самый настоящий апостол."
"И кто такой, по-твоему, апостол?"
"Это… Это тот, кто… Кто получает силу от конкретного бога и исполняет его волю?"
Он указывает пальцем на полуоткрытую рваную рану и творит исцеляющее заклинание, останавливая кровотечение.
"Да, в общем-то. И он, как и остальные последователи учения о жестокости, придерживается шопенгауэровских взглядов. Они считают, что раз жизнь приносит в этот мир больше страданий, чем смерть, то лучший способ сделать мир более жестоким местом – спасти как можно больше людей."
"Какая глупость," — говорю я.
"И что с того? Они все типа врачи, что ли?"
"Ага."
Он перевязывает очередную рану. Когда он выпрямляется и поворачивается ко мне, в его взгляде читается безграничная усталость.
"Все они – сборище врачей, которым запрещено изучать или применять магию исцеления. И они без устали трудятся над тем, чтобы сделать мир хуже, спасая людей."
"Ладно, да, это откровенная тупость," — говорю я.
"Не могут же они всерьёз считать, будто проявляют жестокость, делая людей счастливыми."
Moleman пожимает плечами. По этому жесту ясно, что он слишком сильно со мной согласен, чтобы пытаться защищать позицию доктора.
"Я и сам этого не понимаю, но если это заставляет его делать добро и помогать людям, нет никакого смысла пытаться его переубедить."
Пока мы выходим из слегка тесной палаты, он одаривает меня долгим взглядом.
"Повторюсь: он самый настоящий апостол. И того факта, что он на нашей стороне и помогает нам, уже вполне достаточно."
Мне хочется поспорить с ним или сказать что-нибудь ещё, но в то же время я понятия не имею, что вообще значит быть апостолом. Доктор не казался каким-то уж божественным. Да, от него исходил специфический запах, да и вёл он себя своеобразно… Но у него ведь не было нимба над головой или чего-то подобного. Чудаковатый – это да, но я бы в жизни не принял его за божественную ручную собачонку.
В конце концов я закрываю эту тему, главным образом потому, что Moleman не проявляет к ней особого интереса. Так что я сосредотачиваюсь на нашей небольшой задаче.
"О, здравствуйте, доктор," — здоровается одна из многочисленных пациенток.
Её немощное лицо сморщивается в улыбке, а голос издаёт лёгкий писк при каждом вдохе. Как и всегда, Moleman приветствует её в ответ, быстро осматривает и спрашивает, стало ли ей лучше или хуже.
"В голове теперь намного прояснилось, спасибо. Но скажите, кто ваш друг?"
И, как и во все предыдущие разы, он представляет меня, называя своим ассистентом – титулом, который мне всё ещё не надоело слышать.
"Ассистент? Как мило!"
Затем он исцеляет её, она облегчённо вздыхает от отступившей боли и благодарит нас, пока мы идём к следующей койке.
"…И что ты думаешь о Греннхильд?"
"Я бы сказал, ей осталась примерно неделя," — говорю я.
На его лице отражается боль. О Господи, как бы мне хотелось, чтобы он не смотрел на меня так.
"Ну, если ты продолжишь её так лечить, она может протянуть до месяца."
"И ты уверен? Абсолютно в этом уверен?"
"Эм, ну… Вроде того, по крайней мере. Я к тому, что инфекция перешла с кожи на лимфоузлы, а судя по размеру её живота, кишечник уже начал опухать, а это значит…"
"Я… я понял. Я понимаю. Просто…"
Он опускает глаза в пол, и я едва вижу его лицо.
"Я думал, у неё в запасе чуть больше времени."
Я протягиваю руку к его спине. Вид моих когтей, почти касающихся его плеча, перекрывается тысячами образов этой же самой руки, этого же когтя, прикасающегося к тому же самому месту – скользящего сквозь кожу, мышцы, кости и… Я отдёргиваю руку. Глубокий вдох, ещё один глубокий вдох…
"Всё нормально," — выдавливаю я.
"Мы можем ей помочь. Мы можем её спасти, если просто…"
Он поднимает руку, призывая меня замолчать. Я подчиняюсь.
"Пожалуйста…"
Он с трудом сглатывает.
"Пожалуйста, не говори об этом."
Перед нами появляется очередная палата.
"Нам ещё многих нужно обойти. Давай обсудим это позже, хорошо?"
"…Хорошо," — говорю я.
И мы идём дальше.
По его просьбе я начинаю делать заметки о том, насколько всё запущено у больных. Конечно, тяжёлое состояние ещё не означает неминуемую смерть. Просто среди множества пациентов, за которыми я наблюдал до сих пор, к моменту, когда лимфоузлы и кишечник начинают гнить от зловонного гноя и кишащих бактерий, сделать уже ничего нельзя. После того как я в очередной раз делаю пометку о чьей-то безнадёжности, мне становится по-настоящему жаль Moleman'а. Ему явно нравятся эти люди, а он нравится им, поэтому наблюдать за их смертью – не лучшее занятие для его настроения. Он старается держаться молодцом, но я же вижу, что всё это не доставляет ему ни малейшего удовольствия.
Поэтому, хоть я и далёк от медицины, я начинаю подробно расписывать, в чём именно заключается проблема и что можно сделать для их спасения. Остаётся лишь надеяться, что Moleman воспримет это чуточку легче.
Пожалуй, единственное, что я могу сказать наверняка – в целом большинство людей держатся нормально. Со временем, может быть, всего через месяц или около того, почти все либо исцелятся, либо станут слишком мёртвыми, чтобы жаловаться. И когда это произойдёт, я исчезну, а Moleman с облегчением вздохнёт, потому что чума закончилась, меня больше нет рядом, и…
"Доброе утро, Линне. Как ты сегодня себя чувствуешь…"
"Сегодня," — бездумно повторяю я.
"Сегодня он…"
То, как Moleman смотрит на меня, мгновенно приводит меня в чувство. О чём это я вообще…? Под ним, на пропитавшейся потом, гноем и кровью кровати, с наполовину сброшенным одеялом лежит гоблин, которому суждено умереть сегодня. Его шея настолько распухла от инфекции, что хриплые вдохи даются ему с огромным трудом, а влажная от пота грудь покрыта характерными воспалёнными волосяными фолликулами, из-за чего кажется, будто всё его тело усыпано мурашками. Некоторые из этих бугорков превратились в уплотнения размером с крупный шарик. Местами виднеются наслоения потрескавшейся кожи, которая заживала, рубцевалась, а затем снова лопалась, чтобы опять зажить и зарубцеваться, а сейчас превратилась в сплошную сыпь и открытые раны. Судя по запаху, я могу предположить, что перевязанная, сочащаяся гноем правая рука — это то самое место, где гниёт незаживающая рана. Интересно, когда ему в последний раз меняли эти бинты? Кажется, я чую там трупных червей…
"Сегодня?" — переспрашивает Moleman.
Он натягивает одеяло обратно на парня.
"Что ты имеешь в виду, Феннрик?"
Его взгляд мечется к вялому, с остекленевшими глазами гоблину на кровати, а затем полные отчаяния глаза снова возвращаются ко мне.
"Согласен, сегодня прекрасный день. Я с нетерпением жду возможности провести его с…"
"Во-первых, он глухой," — обрываю я его.
"Инфекция добралась до ушей. Он ничего не слышит."
"Это не повод для…"
"Я даю ему двадцать четыре часа, может, на пару часов больше, если ему сменят бинты."
Я ещё раз осматриваю больного. Так, посмотрим… Делаю пару быстрых вдохов носом… Поворачиваюсь обратно к неподвижно застывшему Moleman'у.
"Поразительно, что он всё ещё дышит. Не будь здесь замешана магия, готов поспорить, он сдох бы ещё неделю назад. Я серьёзно. Хех, я даже не могу понять, сколько ему должно быть лет, из-за всех этих рубцов и волдырей, покрывающих его…"
"Хватит!" — рявкает Moleman.
Воздух между нами словно леденеет. Я поворачиваюсь к нему – напряжённо, молча. Он делает судорожный вдох, опираясь на край кровати. Непостижимым образом, глядя на живой труп между нами, он находит в себе силы выдавить улыбку.
"Давай… Давай не будем обсуждать это при пациенте."
"…Ладно," — говорю я.
"Я просто…"
Выражение его лица заставляет меня проглотить остаток фразы.
"Извини. Да. Я перегнул палку."
Он так и стоит с опущенной головой, не поднимая на меня глаз.
Чёрт. Я всё испортил. Как-то так выходит, что я всегда это делаю. Ну почему я не могу просто…? Твою мать.
Я притопываю ногой, пытаясь понять, значит ли молчание Moleman'а, что он пытается взять себя в руки, или это какой-то невысказанный намёк, чтобы я, чтобы… Нервно сглатываю.
"Хочешь, я подожду снаружи?"
Его голова опускается ещё чуть ниже.
"Я выйду примерно через минуту."
Я делаю шаг к двери.
"Ясно, хорошо. Скоро увидимся?"
"Да. Спасибо, Kitty."
Ухожу со сцены. Закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной. Фух… Ну и дела… Это он слишком бурно реагирует, или я слишком вяло?… Это же просто какой-то почти мёртвый парень. Какой смысл поддерживать в нём жизнь дольше отведённого срока? Я этого не понимаю. В этом нет абсолютно никакого смысла. Даже если я пытаюсь взглянуть на ситуацию со стороны Moleman'а, я всё равно не могу уловить логику. Гоблину явно больно. Боль – это плохо. Значит, пусть умрёт.
…Но всё не так просто. По крайней мере, для Moleman'а. Мне нужно уважать его позицию, иначе он может… не знаю. Просто иногда он смотрит на меня так, как мне совершенно не нравится. Точно так же, как раньше смотрел Симел, точно так же, как смотрел Ванн, точно так же, как смотрел он, задолго до всего этого. Так же, как смотрят на меня все.
Я делаю шаг от двери, слегка сливаясь с тенями. Слышу, как в палате тихо говорит Moleman.
Наверное, по правде говоря, меня пугает то, что раз все остальные видят меня таким, значит, Moleman – просто исключение. А это значит, что однажды он может осознать свою ошибку, и начнёт смотреть на меня точно таким же взглядом. И увидит меня тем, кто я есть на самом деле, кем был всегда и кем останусь навсегда: чудовищ—
Дверь со скрипом приоткрывается, и в коридор выходит Moleman.
Его тяжёлый взгляд падает на меня. Он не смотрит на меня тем самым взглядом. Он… улыбается. Дверь за его спиной бесшумно закрывается.
"Эй, Kitty. Извини, что накричал там, я просто…"
"Нет, нет, не бери в голову," — говорю я.
"Находиться здесь – сплошной стресс для тебя, я понимаю. И видеть, которым так больно… Это сильно бьёт по нервам, да?"
"Да," — отвечает он.
"Бьёт."
Он тепло улыбается мне, потому что я его друг, а он – мой.
"Спасибо за понимание. Ты хороший друг."
Почему-то кажется, что эту последнюю фразу он произнёс исключительно ради меня.
Он похлопывает меня по плечу.
"Идём дальше, хорошо? Как закончим в больнице, у нас ещё пара вызовов на дом, а после этого… Как насчёт завтрака?"
Только сейчас я вспоминаю, что времени уже почти девять, а мы снова так и не позавтракали.
Я без колебаний соглашаюсь, и мы идём дальше.