Бег. Толчок, толчок, толчок. Мерное раскачивание. Затем размашистый прыжок, резкий крен – и меня перекладывают на что‐то другое. Оно движется иначе. Спина быстроходного дрейка, наверное. И снова в путь. Скачка, скачка, скачка без конца. Я не хочу. Я больше вообще ничего не хочу.
Я обязан быть мёртв. Быть может, если притвориться, это станет явью? Разве не так должна работать эта божественная штука? Каким я себя возомню, таким тому и быть.
Я обмякаю. Теперь‐то, надеюсь, у меня получится умереть как положено.
Вот только мир продолжает двигаться вперёд, желаю я того или нет.
Что бы вокруг ни творилось, происходящее вне моей власти. Безучастно позволяю событиям идти своим чередом. Не шевелюсь. Время ползёт с мучительной неспешностью. В конце концов тошнотворная тряска несущегося подо мной ящера замедляется, перестаёт до умопомрачения кружить голову. Ах, точно, у меня же нет головы! Ха‐ха! Ха...
Меня рвёт прямо через отверстие в шее. Вкуса нет вовсе, лишь в горле едва заметно жжёт от собственной желудочной кислоты. Я пытаюсь выдавить ещё рвоты, просто чтобы ощутить хоть что‐нибудь, но желудок пуст.
Спустя время, показавшееся целой вечностью, но занявшее, скорее всего, лишь несколько часов, дрейк подо мной останавливается. Чьи‐то руки осторожно подхватывают меня, переносят на небольшое расстояние и опускают на землю, прислоняя спиной к чему‐то твёрдому, похожему на валун. Камень скребёт по свежим ожогам клейма. Больно. Но я по‐прежнему не двигаюсь. Способен ли я шевелиться? Должен быть способен. Но шевелиться не хочется. Уверен: стоит лишь захотеть, и я смогу. Просто незачем.
Хотя в том нет ни малейшей нужды, я дышу. Грудная клетка вздымается, и я чувствую, как боль от клейм сдавливает тело и спереди, и сзади. Больно. Поэтому, сделав ещё пару вздохов, я решаю бросить это занятие. Это просто. Я просто... перестаю дышать.
Мимолётный порыв ветра ласкает кожу. Судя по силе и стылости потока... остаётся лишь предположить, что город остался позади. Не говоря уже о лучах солнца, ласкающих обнажённую грудь. Куда меня везут? Впрочем, какая разница. Я не двигаюсь. Убить меня они не могут. Так кому какое дело? Терять мне больше нечего.
Внезапно ветер стихает, а солнечный свет перестаёт согревать тело. Кто‐то заслоняет его, подойдя вплотную.
Тёплая ладонь ложится мне на грудь, а следом прижимается щека. Волосы у пришельца мягкие и кудрявые. Затем, прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, чужой палец бесцеремонно тычет прямо в клеймо, заставляя грудную клетку непроизвольно содрогнуться от спазма.
К‐какого чёрта?..
Поскольку я по‐прежнему не двигаюсь – не из‐за немощи, а потому что в движении нет никакого проку, – выразить своё возмущение я не могу. Приходится безучастно ждать. Пришелец отходит, и единственным свидетельством его присутствия становится появление нового тепла – запахло костром. Спустя несколько минут тень вновь падает на меня, и в открытое горло осторожно опускается что‐то тёплое. Так как дыхания нет, тёплая пища с неразличимым вкусом и текстурой просто соскальзывает прямиком в желудок. После пары ложек я чувствую, как в груди заново отрастает сердце. Но даже вернувшись на место, оно не начинает биться. Похоже, раз уж кровь мне больше не требуется, то и сердцу биться незачем.
Меня кормят ещё немного, шея затягивается наполовину, и привал заканчивается. Меня снова водружают на спину дрейка, и бег возобновляется. До следующей стоянки мы добираемся лишь через несколько часов, и на сей раз остановка выглядит куда основательнее. Вместо того чтобы небрежно забросить на плечо, меня бережно, словно принцессу на руках, заносят в тёплое, душноватое помещение. Там шаги замедляются, скрипят ступени лестницы, и в конце концов меня опускают на мягкую, уютную постель.
Сверху натягивают одеяло, после чего присутствие исчезает, так что я не могу понять, остался ли кто‐то в комнате.
Я... один.
Интересно, куда подевался Саймон? Он обитал в глазу, но глаз я растоптал в пыль. Впрочем, нет ощущения, будто паучок сгинул насовсем. Скорее всего, где‐то поблизости выжидает удобного момента, чтобы вернуться.
Но пока... остались лишь мы с собой.
Я и тьма. Незримая, неслышимая, лишённая вкуса и запаха тьма.
Тело остыло. Даже одеяло кажется теплее меня. Но мне необходимо сосредоточиться на этих скудных ощущениях. Невыносимо быть отрезанным от всего. Осязание – единственное, что у меня осталось. Я даже пошевелиться не могу, и за неимением иного цепляться за крупицы тактильного чувства – всё, на что я способен. Одеяло грубое, слегка колючее. Жёсткие шерстяные волокна цепляются за струпья ожогов. Оно доходит почти до самого обрубка шеи. Подо мной – набитый сеном тюфяк, ради приличия прикрытый тонкой холщовой простынёй. Толку от неё мало. Сено слежалось, колется, и в глубине матраса чувствуется едва уловимое шевеление – то ли жуков, то ли крыс. Даже не знаю, что хуже.
Неудобно. Но это всё, что у меня есть.
Всё остальное – пустота, куда более жуткая, чем просто мрак. Не та благодатная тень, в которой сладко засыпаешь. Это не тишина. Даже не стерильность или безвкусие. Это просто полное отсутствие того, чему положено быть. И потому даже колючий сенник внизу, сколь бы жёстким он ни был, и шершавое одеяло сверху – куда лучше. Если тебе скверно, это хотя бы означает, что ты существуешь.
Я чувствую, как тело начинает мелко подрагивать. Мне хочется шевелиться. Сильнее, чем чего бы то ни было на свете, я хочу двигаться! Мне нестерпимо хочется вскочить, закружиться в танце, просто быть. Ощутить ступнями гладкие доски пола или... или траву, мягкий мох, холодную утреннюю росу. Воду... Да, я жажду глотка воды. Студёной, вкусной воды. Вода – это благо. Смотреть на цветы, нежно клонящиеся на ветру, вдыхать их благоухание, касаться шёлковых лепестков...
Сколь бы живо я ни рисовал это в воображении, ничего не выходит. Всё не то. Любые мысленные образы – лишь жалкая, блёклая подделка.
Я... я не хочу этого. Совсем не этого я желал.
Я никогда не хотел познать подобный холод.
Я хочу тепла, хочу ощущать тепло! Есть вкусную еду. Вдыхать приятные запахи и... Я хочу увидеть тех, кого люблю. Их лица. Память воскрешает лишь смутные, ускользающие тени. Они ведь выглядели совсем не так. Ненавижу это. Ненавижу собственную неспособность вспомнить их черты во всех подробностях. Овал лица, форму носа, цвет глаз... Были ли у них широкие ладони или тонкие пальцы? Тёплые? Влажные? Сухие? Сжимали ли они руку крепко или с неохотой?
Кем они были на самом деле?
Неужели уже слишком поздно узнать их по‐настоящему?
Пустота безмолвствует. Её молчание – даже не тишина в привычном смысле слова, а зияющее отсутствие бытия. Там ничего нет. Некому услышать меня. Некому посочувствовать.
Остался лишь я.
...Но знаю ли я самого себя?
Кто я такой на самом деле? Если отбросить все симпатии, антипатии и всё то, до чего мне нет дела... кто я? Упорен ли я или легко сдаюсь? Забочусь ли о других? Эгоистичен ли? Жесток ли? Способен понять или смотрю свысока? Когда я в последний раз доводил кого‐то до слёз? Почему? Сколько разумных искренне считали меня своим другом? И действительно ли одноклассники ненавидели меня так, как мне всегда казалось?
Действительно ли мир устроен так, как я привык считать?
Есть ли надежда?
Тело бьёт дрожь. Бездна расстилается передо мной – глубокий, непостижимый провал посреди стен небытия. Она молчит. Ей нечего сказать.
Только я... способен ответить на эти вопросы.
Что подводит к единственному, решающему, главному вопросу.
Кем я хочу быть?
Я хочу верить в себя, в окружающих и в лучший мир. Мне хочется смешить людей, показывать, как сильно они мне дороги. Мечтаю стоять непоколебимо даже перед лицом отчаяния. Видеть себя таким, каков я на самом деле, со всеми достоинствами и пороками. Быть честным. Принять себя до конца. Стать тем, кем могла бы гордиться мать.
Я хочу иметь надежду.
Я хочу быть личностью. Не дурной и даже не праведной. Просто... самим собой. Ни больше и ни меньше.
В конце концов, никем иным мне быть и не дано.
Тьма распахивает бездонную пасть, поглощая меня целиком, – и я не сопротивляюсь. Я позволяю этому случиться. Она пожирает меня, перемалывает и растворяет в бесконечном небытии внутри моей собственной души.
Но там, во мраке, под всеми завалами и шпилями пустоты, укрытая наносами небытия, обнаруживается искра. Крошечный огонёк размером едва ли с божью коровку. Бережно, осторожно я подхватываю его сложенными лодочкой ладонями – и чувствую, как живительное тепло разливается по телу, пронизывая каждую частицу, выжигая бесконечную пустоту и апатию, озаряя всё вокруг ярким, согревающим жаром.
Я открываю глаза.
Я сажусь на постели. Рядом, на деревянном стуле, уронив голову на край кровати, спит Райс. Шляпа надвинута на лоб, но от девушки явственно пахнет потом и смертельной усталостью. Она тихо, размеренно дышит в глубоком сне. Я бесшумно выскальзываю из‐под одеяла и укрываю девушку. Осторожно снимаю с неё широкополую шляпу и кладу рядом на постель.
Затем на цыпочках спускаюсь по лестнице. Босые ступни касаются прохладного деревянного пола. Скрип, скрип, скрип. В воздухе витает аромат стряпни. Возле кухни веет уютным теплом. Слева манит приоткрытая входная дверь. Я распахиваю её и выхожу наружу, навстречу свежему утреннему воздуху. Деревянный порог сменяется каменными ступенями крыльца, а затем – травой. Воздух напоён ароматами раннего утра, а край небосвода окрашивается в нежно‐розовые тона.
Вокруг колышется изумрудный океан леса. Вдали доносится стрекотание дрейков и шум бегущего ручья. Поляна перед домом усыпана пёстрыми веснушками цветов. Я ступаю по ней – поначалу медленно, чувствуя, как травинки щекочут подошвы, стараясь не наступать на бутоны. На прекрасных дам. Хех. Хе‐хе. Ха‐ха‐ха‐ха‐ха!
Ха‐ха‐ха‐ха‐ха‐ха‐ха!
Я ускоряю шаг, ноги сами срываются на бег, жаждая впитывать прикосновения свежей, сочной травы, холодной росы, омывающей ступни. Я несусь безумными кругами, кружусь волчком, чувствуя, как восходящее утреннее солнце шлёт первые лучи поцеловать моё лицо – лицо, которое снова со мной! Моё чудесное, совершенное человеческое лицо! Всполошённые букашки с гудением взмывают в воздух из‐под ног, и я кричу им сквозь захлёбывающийся от восторга смех:
"Простите!"
Я кружусь всё быстрее и быстрее, смеясь, хохоча, и в конце концов с размаху валюсь прямо в мокрую траву; пальцы безостановочно гладят влажные стебли, жадно впитывая ощущения, осязая хоть что‐то, а взгляд скользит по небосводу, выискивая в причудливых облаках знакомые силуэты. Вон то – форменный гамбургер! А то – разводной ключ! А там – настоящий дракон!
Я снова сажусь, дыша лишь ради того, чтобы смеяться: сердце в груди по‐прежнему неподвижно, словно уснувший пёс. Поднявшись на ноги, я спотыкаюсь, едва не падаю носом в траву, но ловко подхватываю равновесие, превращая неловкий шаг в галантный поклон. Прямо передо мной мерно покачивается фиолетовый бутон:
"Позвольте пригласить вас на танец, миледи?"
Порыв ветра заставляет цветок согласно кивнуть. Я осторожно срываю его, зажимаю стебелёк губами и пускаюсь в пляс по цветущему лугу, подскакивая, несясь без ритма и грации, туда и сюда, взад и вперёд, и...
< ◇ >
Вы изучили:
[Танец!] ур. 2
< ◇ >
А‐а, вот оно как! Вот это фокус!
Я расплываюсь в широченной улыбке, заливисто хохочу и продолжаю кружиться, снова и снова, круг за кругом, и...
В танце я влетаю прямо в чьи‐то раскрытые объятия.
От головокружения я теряю равновесие, но она ловко подхватывает меня, перегибая назад в глубоком поклоне, словно заправский танцор фламенко. Она растерянно моргает, глядя на меня сверху вниз, а её лицо пылает столь ярким румянцем, что за ним почти скрылись веснушки:
"Т‐ты есть живой?"
Я ослепительно улыбаюсь ей во весь рот, вынимаю цветок из губ и произношу с безмятежным счастьем новорождённого:
"И безумно этому рад!"