"Мой никнейм – BeatriceTheAngel, но я бы предпочла, чтобы ты называл меня Райс. Все остальные части слишком вычурные, да и Райс в любом случае очень похоже на моё настоящее имя", — говорит она, пожимая мне руку.
"Kitty", — говорю я, отвечая на рукопожатие.
"PrissyKittyPrincess."
"А твой друг?"
Она бросает взгляд на сбитого с толку, но не расстроенного Moleman'а.
"SuperMoleman", — отвечаю я.
"Moleman или Mole тоже подойдёт."
Moleman кивает.
"Меня устроит любой вариант."
Его попытка присоединиться к разговору, к сожалению, проваливается, так как Райс смотрит на него пустым взглядом, с любопытством, но без тени понимания. Как только он видит выражение её глаз, то поворачивается ко мне с умоляющим лицом.
"Он говорит, что подойдёт любой вариант", — перевожу я.
"О! Понятно!" — восклицает она, хватая Moleman'а за руку и пожимая её за них обоих.
"Приятно познакомиться, Man!"
Я не могу понять, шутит она или нет, но после примерно полусекундного раздумья решаю не поправлять её и не сообщать Moleman'у, во что превратилось его имя.
За этим приветствием следует разговор, в котором одновременно участвуют и две, и три стороны. К концу я оказываюсь втиснутым в роль переводчика, пока Moleman без особых усилий заводит дружбу с Райс. Я даже толком не могу понять, что происходит. Они говорят вещи, а я их повторяю, и так они общаются туда-сюда, а я зажат между ними. Ему искренне интересно узнать о ней, а ей искренне интересно узнать о нём.
"Ты не будешь участвовать в групповом турнире? Почему?"
Пока Moleman говорит, я повторяю его слова, чтобы Райс могла их услышать.
Ободряюще кивнув мне, она пожимает плечами, глядя на Moleman'а.
"Я сражаюсь одна", — нейтрально произносит она.
Как только я перевожу это, мы с Moleman'ом вскидываем брови. Язык тела в переводе не нуждается, и она быстро объясняет свою позицию. Дело в том, что она – одна из примерно сотни претендентов Адской сложности Сервера Америка, а также единственная, кто достиг сорок пятого этажа. Но даже когда она находилась в одном лобби с остальными, невозможность общаться была просто невыносимой. Даже в Чистилище она всё ещё не может заставить себя попытаться собрать группу.
"Понятно…" — тянет Moleman, бросая на неё полный жалости взгляд, который мне очень не нравится.
"Но…"
"Но ты ведь будешь участвовать в сольном турнире-обучении?" — спрашиваю я, возможно, с излишним рвением.
Moleman обеспокоенно смотрит на меня, но я слишком сосредоточен на Райс, чтобы обращать на это внимание.
После нескольких мгновений раздумий она расплывается в зубастой ухмылке.
"Конечно!"
Её глаза, всё такие же ясные, как и прежде, блестят озорно – и опасно.
"Не хотелось бы пропустить интересный бой, верно?"
Moleman бросает на меня взгляд, в котором, как мне кажется, читается беспокойство. Иногда я действительно недооцениваю его наблюдательность, ведь одного взгляда на моё лицо ему хватило, чтобы понять всё, что нужно.
"Понятно", — бормочу я себе под нос, прежде чем тоже улыбнуться ей в ответ.
"В любом случае было бы обидно драться с тобой, когда арена забита кучей мешков с мясом."
Похоже, Райс нравится то, что я говорю, хотя Moleman, судя по всему, придерживается иного мнения.
"Полагаю, если только ты не будешь перегибать палку…"
Пока Райс наблюдает за ним, её кошачья ухмылка приобретает озорной изгиб, и она снова переводит взгляд на меня.
"Ему не нравится, когда ты дерёшься, да?"
Быстро взглянув на Moleman'а, чтобы убедиться, что он её каким-то чудом не понял, я коротко отвечаю:
"Это не имеет значения."
А затем в её глазах появляется этот блеск. Крошечное преломление, скользящее по кристально чистым спокойным водам её глаз, сияющее, словно свет, ласкающий лезвие ножа.
"Понятно. Интересный ты парень."
Она снова надевает шляпу, и её лицо на секунду скрывается в тени – секунду, которая кажется куда дольше, чем есть на самом деле. Её глаза блестят прямо из-под полей шляпы.
"Тебе лучше держать его поблизости. Когда придёт время, я с радостью сражусь с тобой на твоих условиях."
Она отворачивается и начинает уходить, лишь на мгновение замирая, чтобы бросить взгляд через плечо, сквозь щель между луком и колчаном.
"Увидимся, Принц."
Я даже не успеваю попрощаться, как она легко ускользает в толпу, сливаясь с ней в тот самый момент, когда над людьми прокатывается рёв ликования: все бросаются друг к другу, чтобы поздравить и пожать руки команде, выходящей из дверей арены. Они улыбаются, пожимают руки и хлопают друг друга по спинам, но я пытаюсь высмотреть Райс.
В конце концов, оставив поиски, я снова перевожу взгляд на Moleman'а, который поворачивается ко мне со смешанным выражением лица.
"Её последним словом было «Принц», верно?" — размеренно произносит он.
Я выдерживаю секундную паузу, прежде чем ответить.
"Нет", — говорю я.
Мой нос всё ещё улавливает стойкий запах серы и пепла.
"Она сказала «Пока»."
Мы обмениваемся взглядами, а затем мир снова начинает вращаться.
Поскольку до моей предварительной стычки оставалось ещё несколько часов, Moleman решил за нас обоих, что с таким же успехом мы можем пойти в здание суда пораньше.
"Это действительно тебе решать?" — спросил я его, но он лишь пожал плечами, так что, полагаю, так оно и было.
Понятия не имею, как вообще должен проходить этот суд. Честно говоря, единственная причина, по которой я не слишком беспокоился обо всём этом по пути туда, заключалась в том, что Moleman был рядом со мной и казался абсолютно спокойным. Мы шли бок о бок, пока он уводил меня от колизея (что интересно, беговой дрейк, ранее привязанный снаружи, теперь исчез) к окраинам города.
Пока мы проходили через рыночный квартал, он то и дело бросал любопытные взгляды по сторонам, прямо-таки обещая мне, что мы поедим, как только суд завершится. Тот факт, что он смело предполагал, будто руководство Cерверов не станет казнить меня прямо на месте, странным образом утешал.
"Значит, это здесь?" — спрашиваю я, глядя на необычайно величественное здание перед нами.
Полированный белый мрамор, статуя той же богини, которую я видел на своей прошлой казни, и большая вывеска над главным входом, гласящая «Дом Закона» крупными латунными буквами. Глядя на неё, я понимаю, что её – как и нашивку Patty – каждый прочитает на своём языке.
Moleman кивает, его лицо и поза внезапно становятся серьёзными.
"Да," — резко отвечает он.
"Это здесь."
Пока мы смотрим в совместном молчании, мои инстинкты нашёптывают мне, и я украдкой бросаю взгляд на боковую стену здания. Там, в тени мраморной стены, я встречаюсь взглядом с мужчиной, который, едва наши глаза пересекаются, поспешно скрывается в тени. Однако, хотя я его не вижу, его запах скрыть не так-то просто. Как и запах его товарищей. Страх, как я выяснил, – это весьма отчётливый запах, даже когда он смешивается с ароматами железа, масла и пота. Их там около тридцати двух человек.
"Ну что?" — спрашивает Moleman.
"Войдём?"
В его голосе звучит интонация, которой обычно там нет – беспокойство? Не за себя, и не за меня. Я на мгновение задерживаю на нём взгляд; мой разум несколько секунд пытается осознать тот факт, что он обо всём знает.
Но секунды, как и всегда, проходят, и я позволяю себе вздохнуть. Повернувшись к Moleman'у, я улыбаюсь.
"Конечно," — говорю я.
"Пошли."
Мы входим. И тут я вспоминаю, что ненавижу лестницы. Физическая боль незначительна, и нельзя сказать, что я не испытывал худших телесных ощущений, но воспоминание о лестнице в моей старой шведской школе болезненно само по себе. Внутри здание суда лишь кажется пустым, но я чую их. В этом месте стоит смрад, порождённый суетливой беготнёй и шарканьем десятков людей. Не страх, нет, но нечто смежное. Беспокойство? Да, беспокойство. Огромное количество беспокойства, сконцентрированное тут и там в небольших сгустках стрессовой амальгамы.
Честно говоря, это интересный запах, и мне немного не хочется с ним расставаться, когда мы подходим к маленькой, неприметной двери на вершине длинной лестницы.
Moleman открывает дверь, но вместо того, чтобы отсечь запах стресса, это лишь усиливает его: стена сплошного беспокойства вырывается изнутри, ударяя меня прямо в лицо.
< ◇ >
Вы изучили: [Улучшенное Обоняние] Ур.10
Вы изучили: [Высшее Обоняние] Ур.1
< ◇ >
И с этой эволюцией навыка запах становится почти головокружительным. Тем не менее, Moleman кажется ничуть не встревоженным и непринуждённо входит внутрь. Я следую за ним, по пути вспоминая, что этот запах для него вряд ли в новинку. В конце концов, он источает его в равных долях с остальными.
Внутри комнаты уже находятся семнадцать человек. Но сама комната… как бы это сказать…
Не совсем похожа на зал суда?
В смысле, здесь присутствуют все необходимые действующие лица для классической судебной сцены, но сама комната – это просто комната. Никакого возвышения для судьи, никакой огромной галереи для свидетелей и зрителей, никаких драматичных столов, по которым можно стучать кулаками и раскладывать улики; и никакой скамьи присяжных тоже нет. Нет, из всех типов помещений, которые я могу вспомнить, это больше всего напоминает мне зал заседаний.
Потолки довольно высокие, но не думаю, что комната рассчитана больше чем человек на тридцать. Окно выходит в небольшой внутренний двор, откуда и поступает большая часть света. Как и в любой другой комнате или доме, которые я видел в Обучении, здесь нет ни электрических, ни газовых ламп. Поскольку сейчас день, в таком освещении нет необходимости, но… всё же.
Все семнадцать человек сидят вокруг довольно большого овального стола, и большинство из них смотрит в сторону, противоположную двери, через которую мы вошли. Moleman кивает им в знак приветствия, и мужчина, сидящий на «месте Дракулы» – во главе стола, дальше всего от нас, – кивает в ответ. Затем Moleman подводит меня к стулу на самом противоположном конце стола, лицом к «месту Дракулы."
Пока это происходит, я с долей интереса и подозрения замечаю, что – в очередной раз – в поле зрения нет ни единого стражника.
Я знаю, что они существуют. На улицах я видел пару проходящих мимо охранников, гордо носивших нашивки с указанием их Cервера. Они на меня не смотрели, зато я на них смотрел во все глаза, потому что увидеть их было очень интересно. Но здесь, где судят известного преступника, нет ни одного стражника. Я не в клетке. На меня даже не надели наручники, не попросили очистить инвентарь и не прошлись кусачками по моим когтям.
Я смотрю, как Moleman садится рядом со мной, доводя общее число присутствующих до девятнадцати. Происходи это в полноразмерном зале суда, как в кино или там, где меня судили в последний раз, девятнадцать человек показались бы крошечной цифрой, которой едва хватило бы, чтобы заполнить ложу присяжных.
Но в этой маленькой комнатке, за одним столом, когда все они смотрят на меня? Да уж, мне становится клаустрофобно.
Я не успеваю придумать способ физически унять зуд в когтях, как суд начинается сам по себе.
"Спасибо всем, что пришли," — тепло произносит парень, сидящий напротив меня.
Лишь несколько голов поворачиваются к нему, остальные продолжают смотреть на меня. Среди них я узнаю лишь одного человека, хотя вид Bach – Лидера Руководства Повстанцев, а ныне играющей в «Саймон говорит» от лица Сервера Европа – меня действительно немного удивляет. Но она смотрит на говорящего парня, так что я тоже перевожу на него взгляд.
"Я Джон Логгхаммер с Сервера Америка, Нормальная сложность, и я буду исполнять обязанности судьи на этом процессе," — говорит он.
Судьи, значит? Его имя до ужаса банально, так что я буду называть его просто Логгхаммер.
"Лидеры Альянса Серверов любезно согласились выступить в роли присяжных, чтобы представлять каждый Cервер при вынесении приговора."
Представляя их, Логгхаммер слегка машет этой дюжине рукой. Они ничего не говорят, но я вижу, что они напряжены. Даже больше, чем я.
"В качестве обвинителя и адвоката у нас выступят VenedictAllegro и SuperMoleman соответственно, оба с Сервера Европа."
У меня слегка отвисает челюсть, и я поворачиваюсь к Moleman'у. Он улыбается мне в стиле «прости-что-провёл-тебя."
Moleman будет моим адвокатом?
Пока я всё ещё пытаюсь прийти в себя, Логгхаммер продолжает, и каждое его слово тщательно записывается одним из многих присутствующих.
"В качестве предисловия к этому простому суду отмечу: мы не следуем законам какой-либо конкретной страны или какого-либо конкретного Cервера. У каждого Cервера есть свои собственные правила и соответствующие наказания: некоторые из них пересекаются, другие – нет. Поскольку Альянсу Серверов ещё только предстоит составить подробный общий свод законов для всех претендентов, этот процесс послужит частью фундамента, на который будут опираться любые будущие суды. На данный момент уместно исходить из того, что любое деяние, которое большинство претендентов и население Чистилища сочтут преступным, будет рассматриваться и, соответственно, наказываться как таковое. Меры наказания будут определены со временем, но пока мы можем предположить, что рассматриваться будет любая мера пресечения, большая или малая."
Он переводит взгляд на человека, сидящего ближе всех ко мне слева, напротив Moleman'а.
"Венедикт, не могли бы вы начать с изложения позиции обвинения?"
Кивнув, обвинитель встаёт, попутно поправляя воротник рубашки.
"Спасибо, Джон," — отзывается он.
Судя по тому, насколько коротко острижены его волосы, могу предположить, что он находится здесь не дольше нескольких попыток. Не похоже, что он сильный боец, но в его глазах читается хороший блеск.
"В течение последних трёх недель я занимался расследованием," — продолжает он.
Я моргаю. Что ж, «это» называется вступительным словом.
Он прочищает горло.
"На Сервере Европа не было недостатка в людях, имеющих своё мнение о PrissyKittyPrincess – которого я в дальнейшем буду называть просто «Kitty» – будь то хорошее или плохое. В основном плохое. Некоторые старшие товарищи рассказывали о его столкновении со смертью на плахе. Другие, чьи усилия в Чистилище были вознаграждены лишь презрением, гневно отзывались о человеке, который в одиночку разрушил репутацию всех людей."
"Но когда дело доходит до доказательств, преступлений и улик, достаточно взглянуть на клеймо, навсегда выжженное на его груди."
Несколько пар глаз скользят вниз, чтобы посмотреть на мою голую грудь. Ах, как неловко. Не мог бы ты проявить немного больше такта и изящества? Не слыша моих безмолвных мольб, он продолжает.
"Я проконсультировался с несколькими известными магами среди людей – теми, кто провёл время в Чистилище. Это клеймо, ныне широко известное как «Клеймо Покаяния», уже используется в нескольких местах на центральном континенте. В основном на людях. Судя по тому, что я слышал, некоторые умирают от одной только физической боли, другие – от душевной, предпочитая смерть необходимости носить его на себе. В конце концов, боль от клейма вызывается тяжестью грехов, которые несёт на себе заклеймённый. Тем не менее, клеймо может оставить шрам лишь на тех, кто виновен в грехе, для которого оно было создано."
Он поворачивается ко мне. Никаких театральных жестов, никаких указываний пальцем и разбрасывания бумаг. Лишь его мягкий голос, произносящий:
"Мне не нужно гадать, насколько тяжелы должны быть грехи для такого клейма. Убийство короля – да, но… Остальное ничуть не легче, если не тяжелее."
Это тот самый момент, когда я должен вскочить и закричать: «Возражаю, ваша честь, это была самооборона, и вообще это не я, меня даже близко не было на месте преступления!» или что-то в этом роде? Потому что, ну, я этого делать не собираюсь. Я чувствую спокойствие. Он прав. Клеймо разило словно кинжал в сердце, а на моих руках кровь не только какого-то там короля. То, насколько я спокоен, даже пугает.
Несколько пар глаз обращаются ко мне, и я пожимаю плечами.
"Ага," — говорю я.
"Винов–"
Мысль проносится в моей голове, и я бросаю резкий взгляд на Moleman'а. Но он не выглядит злым. Он даже не выглядит так, будто хоть в чём-то не одобряет происходящее. Разве он не должен быть моим адвокатом? Ну… это всё ещё «мой» суд, так что…
"Да. Виновен. Я это сделал," — заканчиваю я.
«Засудите меня», – чуть было не произношу я, но останавливаюсь, потому что именно этим они и занимаются.
"Вы признаёте себя виновным в убийстве короля Ахерона?" — спрашивает Логгхаммер без малейшей тени удивления в голосе.
Я бросаю взгляд на Moleman'а.
"Да. Вы знаете, что я это сделал, и вы знаете, что я признал себя виновным в этом и в прошлый раз," — говорю я.
"Массовые убийства, поджоги, каннибализм… Я всё это сделал."
Надеюсь, мой свирепый взгляд в сторону Венедикта так же леденяще холоден, как я его ощущаю. В смысле, зачем тратить время на аргументы в пользу того, что, как мы все знаем, я сделал? Чтобы показать своё раздражение, я скрещиваю руки на груди и закидываю ногу на ногу.
"Вы даже знаете, что я убил Императора как-бишь-его и кучу его стражников. Ничего из этого не входило в Условие Прохождения, так что это вообще не согласуется с правилами и законами."
Мне почти хочется презрительно усмехнуться, но спокойное, невозмутимое выражение лица Moleman'а удерживает меня от этого.
"Ну и?" — произношу я вместо этого.
"Каков вердикт, Ваша Нечесть?"
Логгхаммер слегка отмахивается.
"Обойдёмся без этого «Ваша честь», технически я всего лишь бывший адвокат," — говорит он.
"Джон вполне подойдёт."
"Ладно, Ваша Джонность," — язвлю я.
Он весело посмеивается. Моя попытка по праву разозлить пару-тройку людей провалилась, и вместо этого я поднял настроение какому-то старому короткостриженому новичку. Я должен покаяться, спрыгнув со скалы.
"Чтобы вынести вердикт, присяжные и судья должны прийти к согласию, чего мы и достигли," — продолжает Логгхаммер.
Как я и предполагал.
"Однако, хотя нам многое известно о событиях во время и до убийства в Расколотом Горизонте, есть некоторые детали, которые мы хотели бы получить в виде полного объяснения и описания."
Его взгляд слегка заостряется.
"Не могли бы вы написать полное признание во всех преступлениях, которые можете вспомнить за время вашего пребывания в Обучении?" — спрашивает он.
"Ничего страшного, если вы не сможете вспомнить их все, но простого, краткого изложения вашей криминальной истории будет вполне достаточно. В конце концов, мы сможем судить вас должным образом, лишь если будем точно знать, что именно вы совершили."
Я пристально смотрю на него. Он улыбается мне. Я бросаю взгляд на Moleman'а. Он кажется таким же беспечным по этому поводу, как и буквально по любому другому, что произошло до сих пор.
Наклонившись вперёд, я сцепляю пальцы в замок над столом.
"Конечно," — говорю я.
"Почему бы и нет?"
Подводя итог: они выдали мне стопку пергамента, три до отвращения качественных пера, две чернильницы, пресс-папье, которым я понятия не имею, как пользоваться, список с полными сводами правил каждого сервера, а также небольшую комнату для моих кровавых дел. Ах да, ещё они выдали мне Moleman'а. Он пошёл со мной. Ну, знаете. В качестве моральной поддержки, я полагаю.
"Спасибо, что сказал им, что я не люблю стражников," — говорю я, как только дверь за нами закрывается и мы оба садимся.
"И сидеть на цепи."
Он улыбается мне – само воплощение благонамеренной честности.
"Рад это слышать, Kitty. Они колебались, но я объяснил, что даже если ты что-то натворишь, я легко смогу схватить тебя за считанные минуты."
Да неужели?
"Ты в этом уверен?" — спрашиваю я.
Он ухмыляется.
"Прибереги это для турнира," — произносит он, шире улыбаясь.
"Если, конечно, дойдёшь дотуда."
Ну всё, с меня хватит. Я посмеиваюсь над ним и позволяю кислому осадку покинуть мой разум. А затем – работа, работа, работа. Вспомнить всё было не так-то просто, но наличие Moleman'а под рукой, который освежал мою память и рассказывал о нюансах правил, очень помогало. О том, где проходят границы дозволенного, и всё такое. В конце концов, сделав небольшую паузу, я обнаружил, что листов пергамента, которых раньше казалось так много, оказалось ровно столько, чтобы записать каждый отдельный инцидент.
Мне приходилось быть детальным. Преднамеренный умысел, нападение, убийство, расчленение, поедание и ношение их кожи – всё это были отдельные преступления, объединённые в один инцидент.
Moleman на самом деле очень помог. С моей постоянно угасающей концентрацией я сомневаюсь, что смог бы закончить хотя бы одну страницу, если бы он не поощрял меня продолжать.
На середине двадцать первой страницы я ставлю точку в предложении «После этого я разделал её тело (осквернение трупа; АмС [2:12], АзС [1:32], АфС [2:11], ЕС [3:1], [Ч]), потребил части, включая бёдра и шею (каннибализм; АфС [2:12], [Ч]), поместил оставшиеся части в инвентарь (небезопасное хранение продуктов питания / обращение с уголовными уликами; АзС [1:12], АфС [7:2] / АфС [2:11]) и отпустил на волю бегового дрейка (кража живого животного; АмС [4:3], [Ч]), чтобы всё выглядело так, будто она сбежала ночью (фабрикация улик; АфС [5:2], ЕС [6:5])» и поворачиваюсь к Moleman'у. Он внимательно изучает лист бумаги, в котором я узнаю восемнадцатую страницу, и уверен, что там в деталях расписано убийство мной принца. Ах да, принца Империи, то есть.
В горле немного пересохло.
"Эй, Moleman?" — зову я.
"Мм?" — мычит он в ответ, не отрывая взгляда от бумаги и слегка сощурив глаза.
Я наблюдаю, как он перечитывает абзац, прежде чем заговорить снова.
"Каков твой план насчёт всего этого?" — спрашиваю я.
"Мой план?" — невинно переспрашивает Moleman.
Я не позволю себя одурачить.
"Ты с самого начала знал, что я признаюсь. Как и в прошлый раз," — говорю я.
"Почему?"
"Почему что?" — переспрашивает он.
"Почему ты меня не остановил?" — произношу я.
Лишь теперь он поднимает на меня взгляд. Его глаза остаются прищуренными, и я замечаю на его лице выражение, которое слишком часто вижу у гоблинов, когда они застают меня с рукой в чьих-то кишках. Почему-то кажется, что они видят меня насквозь – яснее, чем большинство людей.
Наморщив нос, он начинает говорить открыто.
"Больше года назад мы оба договорились, что ты будешь следовать правилам," — заявляет он.
"Ты этого не сделал. Поэтому будет справедливо, если ты понесёшь наказание по закону."
Жёсткие слова. Холодные, как камень. Но я их ожидал, поэтому они не причиняют такой уж сильной боли.
"Ты бы…"
Я медлю произносить это, но лишь на мгновение.
"Ты бы предпочёл, чтобы меня казнили на пятнадцатом этаже?"
"Нет," — отвечает он без единой паузы.
Никаких сомнений. Снова опустив глаза на бумагу, он пишет на полях что-то, чего я не могу разобрать.
"Тебя должны судить справедливо," — произносит он.
"А не предвзятый судья и присяжные, использующие такие средневековые наказания, как клеймение и смертная казнь. В лучшем случае это была бы просто месть, далёкая от истинного правосудия."
Как ни странно, эти слова и впрямь меня успокаивают. Если бы Moleman'у было всё равно или если бы он решил замять это дело, не уверен, что он нравился бы мне так же сильно. С его стороны это было бы нечестно. А вот это – честно. Умение указывать на ошибки тех, кого любишь, – бесценная черта друга, и я ценю его за это.
Поэтому мне спокойно. Я продолжаю писать, зная, что Moleman остаётся Moleman'ом, а я – самим собой.
"Как думаешь, что они со мной сделают?" — спрашиваю я.
На этот раз Moleman хмурится.
"Не знаю," — признаётся он.
"Искренне не знаю. Но я не позволю им выбрать путь варварства."
"Как добродетельно," — произношу я, и хотя это может прозвучать как сарказм, я абсолютно серьёзен.
"Спасибо," — так же искренне отвечает Moleman.
Мы улыбаемся друг другу.
Спустя примерно час полный список завершён, а глаза Moleman'а выглядят слегка мёртвыми. Но когда я спрашиваю его, в порядке ли он, он отвечает, что всё хорошо, так что я уверен: так оно и есть. Кроме того, я ожидал довольно быстрого вынесения приговора, вердикта и наказания, но не тут-то было.
"Нам потребуется некоторое время на изучение списка. Мы возобновим суд завтра," — заявляет Логгхаммер, и все с этим соглашаются.
Ни у кого в мыслях нет и намёка на то, что я попытаюсь сбежать. Не то чтобы я собирался, конечно, но что, если я и впрямь настолько безумен, как думают люди? Тем не менее, вот так просто первый день моего третьего в жизни суда подошёл к концу.
Когда мы вышли из здания суда, Moleman повернулся ко мне.
"Хочешь пойти перекусить?" — спросил он.
От такого не отказываются.