Здание суда, снаружи. Толпа ещё больше, чем вчера. Больше плакатов, больше криков, больше брошенных в меня предметов, больше стражников, пытающихся подавить беспорядки уже с куда меньшим притворным энтузиазмом.
Единственным серьёзным отличием стало появление отряда по борьбе с беспорядками, состоящего аж из двух человек. Когда мы с Moleman'ом проходим мимо них, Virgil пытается помахать мне, но я её игнорирую. Если бы остальные люди в Обучении узнали, что мы на самом деле друзья, даже представить страшно, как бы они с ней обошлись. Поэтому, как бы мне ни было больно, я демонстрирую полное равнодушие. Она кажется задетой, но так нужно.
Несколько человек даже пытаются прорваться внутрь, когда мы входим, но стена стражников удерживает их на расстоянии. К своему неудовольствию я обнаруживаю, что теперь внутри здания суда тоже находится немало стражников, вероятно, чтобы справиться с возросшим интересом к процессу. В обычной ситуации, по крайней мере в шведских судах, гражданские имеют конституционное право присутствовать на судебных процессах, поскольку закон должен быть продолжением гражданских прав и всё такое. Однако это не тот случай, да и мы не то чтобы следуем шведскому законодательству, так что… да. Интересно, как бы отреагировали правительства во внешнем мире на всю эту ситуацию? В смысле, если они решат меня казнить, это вполне можно будет счесть убийством, а может, даже самосудом, если в Швеции есть законы против этого.
Тем не менее, мои размышления прерываются, когда мы сворачиваем куда-то не туда, спускаемся по нескольким лестницам и проходим по ряду запутанных, извилистых коридоров, чтобы наконец оказаться в помещении, которое больше напоминает бункер, чем зал суда. В целях безопасности, полагаю. По той же причине, по которой снаружи теперь дежурят стражники. Впрочем, здесь, внутри, нет ни одного.
Судья, присяжные и прочие участники выглядят как какая-то нежить. Присяжные поголовно выглядят так, будто страдают от жестокого запора, а судье ещё хуже. Бледный, с красными глазами, сгорбленный… Он выглядит «очень» плохо, что лишь усугубляется тем фактом, что он к тому же смотрит на меня «вот так».
Единственный, кто не выглядит так, будто ему самое место в хосписе – это обвинитель, Венедикт, который выглядит разве что чуть более уставшим, чем вчера. Невыспавшимся. Как и Moleman. Однако, в отличие от Moleman'а, лицо Венедикта просто излучает «я же вам говорил».
"С возвращением," — тяжёлым голосом произносит Логгхаммер.
"Надеюсь, вы все успели немного отдохнуть и расслабиться."
Сарказм уже в первых двух фразах? Плохой знак.
"Не будем тянуть время. Поскольку обвинение выступает за смертную казнь, я попрошу Венедикта начать со своих аргументов. Пожалуйста."
"Спасибо, Джон," — произносит Венедикт, вставая.
Не знаю, стоит ли беспокоиться из-за карточек с текстом у него в руках. Moleman, судя по всему, склоняется к первому варианту. Как же мне повезло, что не приходится участвовать в этом самому.
"Я был очень рад видеть всех вас вчера в колизее, где мы все стали свидетелями варварства подсудимого, а также совершенно очевидных желаний широкой публики. Был ли в аудитории вчера хоть один человек, который не присоединился к скандированию, который не преисполнился бы безграничным ликованием и облегчением, когда этого самого кота ободрали? То есть, за исключением нашей глубокоуважаемой защиты."
Венедикт бросает насмешливый взгляд не на меня, а на Moleman'а.
Я чувствую, как ощетиниваюсь.
"Эти присяжные, это объединённое из разных групп руководство – всё это было создано, чтобы говорить от лица людей с Серверов, чтобы привнести закон и справедливость туда, где были лишь растерянные и напуганные люди. Вы – это воля и желания народа."
Он величественно поворачивается к присяжным, указывая пальцем в потолок, откуда всё ещё доносятся гул и топот разъярённых людей.
"Разве даже здесь, внизу, мы не слышим возмущения людей? Сквозь метры земли и камня мы всё ещё слышим волю и желания народа."
Волю и желание увидеть, как моя голова покатится с плеч. Он одаривает их вкрадчивой улыбкой.
"Разве не ваша обязанность – следовать им?"
Moleman встаёт. Логгхаммер кивает ему, и после этого Moleman начинает говорить.
"Хотя правительство и создано для того, чтобы говорить и действовать от лица народа, народ не всегда морально прав. Когда кричит толпа, логика часто теряется. Ваша обязанность состоит не в том, чтобы подчиняться тем, кто кричит громче всех, а в том, чтобы склониться и прислушаться к тихому голосу разума."
Moleman пронзает присяжных острым взглядом. Bach слегка ёрзает на своём месте.
"Вы должны поддерживать цивилизованность даже перед лицом варварства толпы."
"Даже перед лицом варварства преступника?" — парирует Венедикт.
Moleman глубоко кивает.
"Да. Цивилизованность должна оставаться непоколебимой. Способ победить варварство состоит не в том, чтобы убить его, а в том, чтобы воззвать к его разуму."
Венедикт бросает на меня взгляд и произносит:
"С некоторым варварством договориться невозможно."
Пока он улыбается своему удачному обороту речи, я пытаюсь телекинетически свернуть ему шею. К сожалению, это не работает. Какая досада.
"Некоторые люди просто не могут стать лучше. Они убивают, а затем убивают снова. Может быть, они и устраивают спектакль с раскаянием и смирением, но в конечном итоге они всегда берутся за старое. С этими непростительными людьми можно поступить лишь одним-единственным способом."
"Непростительных не бывает," — огрызается Moleman.
"Любой может стать лучше. Нельзя предполагать, что каждый, кто когда-либо совершил преступление, станет рецидивистом. Если бы это было так, все тюремные сроки были бы пожизненными."
"Мы оба знаем, что подсудимый – это исключение из правил."
"Да, но если мы сделаем одно исключение, это откроет дверь и для последующих. В какой момент преступник становится непростительным? Когда мы как общество решаем отвернуться от тех, кто нуждается в нашей помощи больше всего? Когда они убивают десятерых? Пятерых? Одного?"
"Когда," — чётко произносит Венедикт.
"Они добровольно сжигают город дотла."
Он потирает большим пальцем нижнюю губу.
"Или как насчёт того, когда они убивают, расчленяют и едят детей? Это достаточно конкретно?"
Лицо Moleman'а искажается, и он поворачивается к Логгхаммеру.
"Можно сделать небольшой перерыв, пожалуйста?"
Логгхаммер кивает.
"Конечно."
Перерыв длится три минуты, и проходит он в ужасной, неловкой тишине. Зашёл стражник, или, возможно, какой-то судебный пристав, и оставил нам воду. Moleman к ней не притронулся. Как бы мне хотелось сказать ему что-нибудь, что могло бы всё изменить, но в голову не приходит ни единой мысли. Я сам никогда особо не задумывался о смертной казни, и, слушая слова Венедикта, не могу не признать, что в ней нет ничего такого уж ужасного. По сути, это то же пожизненное заключение, только с меньшим количеством шагов и затрат.
Не успеваю я оглянуться, как перерыв заканчивается, и Moleman берёт слово первым, произнося:
"Не должно быть никаких исключений. Если не будет первого, то не будет и последнего. Смерть, убийство…"
Он на мгновение замолкает, подыскивая слова.
"Это величайшая трагедия жизни. Если мы решим, что существует определённая группа людей, которые не могут измениться, не могут стать лучше, которых нельзя простить никак иначе, кроме как через смерть, тогда мы ставим себя выше порядка жизни и смерти. Власть приказывать убить человека никогда не должна…"
Он резко качает головой.
"Нет, простите, позвольте мне начать сначала."
"Сделайте одолжение," — небрежно отзывается Венедикт.
"Не торопитесь, Mole."
Moleman закусывает губу, жуёт её, его брови тяжело нахмурены от раздумий.
"Я, эм…"
Он издаёт самоуничижительный смешок.
"Я представляю оппозицию, я не…"
Ещё один взмах головой. Ему требуется ещё мгновение, прежде чем заговорить снова.
"Если мы начнём клеймить определённых людей как непростительных, тогда…"
"Ловушка «скользкой дорожки»," — резко прерывает Венедикт.
"Я…" — сглатывает Moleman.
"П-простите. Да, я…"
Он оттягивает воротник. И когда он успел так вспотеть?
"Хех, я не участвовал в дебатах со старшей школы, так что…"
Холодная толпа. То, как они на него смотрят… изменилось. Они видят, что он стоит рядом со мной, и они больше не видят просто «его» – они видят его «вместе» со «мной». Союзника монстра.
"Проще говоря," — произносит он, долго подбирая нужные слова для продолжения.
"Смертная казнь попросту морально несправедлива и неэффективна по своей сути. У неё просто-напросто отсутствует сдерживающий эффект, часто ассоциируемый с подобными варварскими наказаниями, не говоря уже о том, что она по своей природе аморальна, поскольку убийство – это всегда зло. Жизнь – это непрерывное, созидательное благо, и прерывать её – значит творить зло."
Moleman бросает на Венедикта долгий взгляд, явно отчаянно надеясь на хоть какой-то ответ с его стороны.
Судя по одной лишь небрежной, полуоткинувшейся позе Венедикта, я могу сказать, что он знает, как играть в эту игру. Вместо того чтобы приводить собственные аргументы, он заставил своего оппонента барахтаться в поисках доводов, выставляя себя дураком, в то время как сам Венедикт кажется находящимся в куда более выгодном положении, чем это есть на самом деле. Будь Moleman в более здравом уме, уверен, он бы заметил это и открыл ответный огонь куда раньше. Но теперь это патовая ситуация.
Ситуация, которую Венедикт, вероятно, продолжал бы бесконечно, если бы Логгхаммер не произнёс:
"Ну так что, Венедикт?"
"Хм?" — отзывается Венедикт.
"О! Да, конечно. Если убивать по своей природе – зло, значит ли это, что вы считаете войну абсолютно несправедливой?"
"Моё мнение о необходимости войны не имеет отношения к дискуссии."
Хотя Венедикт, кажется, хочет с этим поспорить, он не может подобрать слов и вместо этого заявляет:
"Некоторое зло необходимо для блага общества."
"Аргумент, которым можно оправдать любое количество геноцидов."
Венедикт выдерживает короткую паузу.
"Да, но от этого аргумент не становится менее веским. Цель оправдывает средства."
"И каких же целей вы надеетесь достичь, казнив подсудимого?"
"Предотвращения неисчислимого множества смертей в будущем."
Теперь Moleman медлит.
"Мы никогда не можем знать наверняка, будет ли преступник…"
"Я не говорю о каком-то там безымянном рядовом преступнике. Я говорю о подсудимом."
Moleman прикусывает язык. Он лишь на секунду бросает на меня умоляющий взгляд, надеясь услышать, как я скажу: «Я больше никогда не отниму чужую жизнь!» или «Я начал с чистого листа – я новый человек, Ваша Честь, и впредь никогда не буду есть младенцев!» или какую-нибудь другую подобную ложь. Но я молчу. Мой взгляд прикован к судье, к присяжным, которые все смотрят на Moleman'а так, будто он такой же безумец, как и я. Как будто мы оба сумасшедшие заодно, и, возможно, только возможно, он тоже заслуживает того, что его ждёт.
Грех по ассоциации. Древнее, давно опровергнутое понятие о том, что чужое преступление пачкает так же, как сырая нефть – шёлк.
Оно столь же древнее, сколь и человеческое.
Они смотрят на меня, смотрят на Moleman'а и видят одно целое. Я не могу этого вынести.
Открыв рот, я наконец-то беру слово и произношу, к ужасу Moleman'а:
"Я бы сделал это снова."
Тишина. Все смотрят на меня так, будто я только что признался в раздевалке, полной одноклассников, что в последнее время меня посещают гомосексуальные мысли. И хуже всех смотрит Moleman. Он пялится на меня почти целую минуту, прежде чем до него доходит реальность того, в чём я только что признался, и его голова резко поворачивается к судье и присяжным; его рот выдаёт слова пулемётной очередью:
"Он не… он не понимает, что говорит. Как только он покинет турнир, он передумает, а когда пройдёт Обучение, он будет полностью готов и полон желания помочь Земле победить угрозу…"
"И," — произношу я, моим единственным словом снова заглушая весь шум.
"Я ни капли не жалею о содеянном."
Челюсть Moleman'а дрожит.
"Он… он не…"
"Было как-то отстойно, что людям не нравилось то, что я делал, и что из-за этого я потерял друга, но сами мои поступки? Я нисколько о них не жалею. Оно того стоило, и если бы я вернулся в прошлое, до того как всё это случилось, я бы всё равно повторил всё снова."
Я поворачиваюсь к Moleman'у. Последний гвоздь в крышку гроба. Будет больно, но я должен это сделать. Я смогу всё объяснить потом, так что сейчас мне просто нужно, чтобы это прозвучало убедительно, любой ценой.
"Включая твоё убийство."
Moleman смотрит на меня. Я поднимаю на него взгляд. Мои слова на мгновение отдаются эхом по бункеру, прежде чем затихнуть. И в эти краткие мгновения, пока я всё ещё слышу только что произнесённые мной спокойные, ледяные слова, я вижу, как в глазах Moleman'а зарождается нечто. Взгляд осознания. Понимание того, кто я такой, когда я не его друг. Я вижу его, а он, в кои-то веки, видит меня.
Он поворачивается к судье и присяжным. Тишина в комнате душит всё, кроме его слов.
"Если уж на то пошло," — тихо произносит он.
"Оставив его в живых, вы определённо причините ему больше боли, чем когда-либо сможет принести прощение смерти."
Он делает дрожащий вдох.
"И, возможно, однажды он пожалеет о вашем милосердии."
Логгхаммер поднимает взгляд на Moleman'а и мягко улыбается, его глаза сияют.
"Спасибо, мы обязательно учтём это."
"Но ты ведь понимаешь, почему я должен был это сделать?"
"Конечно," — отвечает Moleman, обхватив голову руками и ссутулившись.
"Я сказал это не всерьёз," — лгу я.
"Я просто придумывал всё на ходу, чтобы… ну, знаешь. Казаться ужасным. Хуже, чем я есть на самом деле, то есть. Но я не имел этого в виду. Если бы я вернулся в прошлое, я бы, разумеется, поступил правильно, а не так. В смысле, ты можешь себе представить? Вернуться в прошлое и ничего не изменить? Это было бы совершенно…"
"Эй, Kitty?" — произносит Moleman.
"Да?"
Он выглядывает сквозь пальцы, его глаза потемнели.
"Не мог бы ты, пожалуйста, помолчать минуточку?"
"О," — отзываюсь я.
"Д-да. Конечно. Без проблем. Я буду…"
Пауза. Он не двигается с места.
"Молчать."
Он снова прячет лицо в ладони, уперев локти в колени. Я тихо, очень тихо сажусь рядом с ним. Не знаю почему, но я удивлён, что в таком месте, как здание суда, стоят такие удобные диваны. Может, мне стоит сказать об этом Moleman'у? Что-то вроде: «Эй, как думаешь, зачем им в суде диваны? Чтобы на них сидели все эти несуществующие преступники? Ха-ха!» может быть? Да, это может сработать!
Я поворачиваюсь к Moleman'у с открытым ртом, но тут же чувствую, как он захлопывается, когда замечаю, что его спина дрожит.
М-Moleman…?
Я дотрагиваюсь рукой до его спины, но он резко отстраняется, тяжело дыша; его глаза стали КРАСНЫМИ и тёмными, а голова резко поворачивается ко мне. На его лице отражается так много разных эмоций, мыслей и разочарований, что все они сливаются в единую всепоглощающую хмурую гримасу. Моя рука отступает.
В его глазах я вижу отражение своего собственного лица, моего жуткого, ужасного, бесконечно страдающего лица. Его веки дрожат, широко раскрываясь, и внезапно он больше не выглядит «вот так», он снова просто Moleman, «мой друг», и сожаление захлёстывает всё остальное.
"П-прости, я…"
Он стискивает зубы. Я прижимаю руку к груди. Он снова опускает взгляд в пол.
"Мне просто… нужно подумать… немного."
Несказанное слово повисает в воздухе, и я понимаю, что это мой сигнал к уходу.
"Ох… да. Да. Прости, я… Да."
Я снова встаю. Повернувшись к нему спиной, я задаюсь вопросом, могу ли я хоть что-то сделать, чтобы исправить это. Какое-нибудь волшебное слово, которое я мог бы сказать, чтобы снова всё наладить, чтобы заставить Moleman'а улыбнуться, чтобы вернуть планету на её орбиту. О, а может, ещё и решить проблему мирового голода заодно. Да чёрт возьми, раз уж на то пошло, почему бы не установить мир во всём мире?
Я ухожу. Я даже не попрощался. Впрочем, как и он.
Я покидаю здание суда через чёрный ход, выходя в пустой переулок. Последние слова судебного заседания эхом отдаются на задворках моего разума в сопровождении хора ликующих голосов.
«Окончательное вынесение приговора состоится завтра, вместе с определением всех возможных мер наказания».
Ещё один день. Каково это – сидеть в камере смертников? Бесконечные «завтра», каждое из которых кажется таким же окончательным, как и предыдущее? Этого достаточно, чтобы заставить человека вынести смертный приговор самому себе. Пока я стою здесь, в этом тенистом, слегка прохладном переулке, мне в голову приходит мысль. Если бы я просто заявился в самую гущу толпы, могли бы меня реально линчевать? Конечно, зрелище было бы не из приятных, но я могу быть вполне уверен, что доброе их число куда сильнее меня – по характеристикам, снаряжению и всему остальному.
Если меня просто убьёт один из них, мне больше не придётся ни о чём беспокоиться. Никакой бумажной волокиты для руководства, гоблины будут счастливы, а Moleman…
Moleman…
Вообще-то, забудьте. Я буду держаться тёмных переулков и крыш. Мне бы как-то хотелось найти способ раздобыть шкуру, чтобы её можно было носить, не расстраивая при этом Moleman'а или всеобщий человеческий моральный консенсус. А пока, полагаю, мне просто придётся стараться быть чуточку осторожнее на публике и всё такое.
Стараясь избегать толп и злоупотребляя [Позой Эмбриона] вместе со своими остальными навыками скрытности, я пробираюсь к колизею.
< ◇ >
Вы изучили: [Сокрытие] Ур.10
Вы изучили: [Незаметность] Ур.1
< ◇ >
Здесь не так шумно, как обычно, и это радует. В сложившейся ситуации у меня нет иного выбора, кроме как войти через парадную дверь. Я даже немного удивлён, что никто не набросился на меня с кулаками прямо на месте, что, скорее всего, является заслугой нового навыка. Тем не менее, я пробираюсь к стене, на которой вывешены результаты группового турнира.
Так, посмотрим, победителем всего группового турнира стала Команда… ChemistsStink? Во-первых, странное название. Во-вторых, я-то думал, что группа Moleman'а будет первой! А на деле они заняли второе место, и то лишь потому, что были последним препятствием в этой полосе препятствий из спирали смерти. Это…
"Всё никак не оставишь свои старые замашки, да?"
Первый инстинкт: ударить когтями. Вторая мысль, следующая за ним: «Но Moleman'у это не понравится». Итоговое действие: делаю пируэт в прыжке, поворачиваясь лицом к источнику голоса, и одариваю его свирепым взглядом.
Хм? Эта женщина… разве я не видел её раньше?
"Зато менее разговорчивый," — комментирует Урсула.
"Уж и не знаю, что мне больше по душе: болтливый, но безобидный, или… «вот это»."
Я не уверен, о чём она говорит. Я всё тот же, что и при нашей последней встрече, когда она пыталась меня арестовать. Конечно, я немного изменился, но я всё ещё «я». Приставив большой палец к подбородку, она круговыми движениями потирает его.
"Ну посмотрим, судя по тому, на что ты смотрел, и по тому, что происходило в последнее время…"
Её глаза останавливаются на результатах группового турнира.
"Тебе интересно, почему наша команда не размазала этих ублюдков янки в лепёшку, верно?"
Я не киваю и не подаю никаких других знаков того, что она абсолютно права, но она всё равно принимает моё молчание за знак согласия, коим оно и является.
"Ответ прост. Mole не явился ни на полуфинал, ни на финал. С полуфиналом мы смогли справиться и сами, но финалисты сумели победить нас, так как мы были уже измотаны."
Пока она говорит, я слушаю в ошеломлённом молчании. Moleman бросил свою команду на произвол судьбы? Зачем?
"Судя по выражению твоего лица, я не могу поверить, что тебя это действительно удивляет, учитывая, что именно тебе он отдал приоритет, а не победе в турнире."
Я таращусь на неё. Я… чего?
Она скрещивает руки на груди и снова смотрит на стену, на список с расписанием сольных всеобщих стычек.
"Ну, ты только посмотри. Никто больше не хочет с тобой играть."
Я прослеживаю за её взглядом, и мои глаза останавливаются на списке стычек. Восемнадцатого этажа там нет. Я быстро поворачиваюсь, чтобы посмотреть на текущие результаты турнира. Они дошли только до стычек тринадцатого этажа, но результаты восемнадцатого уже подведены.
Я победил по умолчанию. Никто другой не записался, или же все они снялись с турнира ещё до начала матча.
"Бедный, бедный котёнок Kitty. Как же ты теперь будешь точить свои коготочки?" — снисходительно цокает языком Урсула.
Я отступаю, отдаляясь от неё. Она делает шаг ко мне, снова сокращая дистанцию.
"Сможешь ли ты вообще пережить целый день, никого не убив? Это вообще возможно?"
Я пересматриваю своё решение не убивать её на месте.
Она сдувает прядь волос с лица.
"Ты животное. Я поняла это в тот самый момент, когда мы впервые встретились. В этом смысле ты ни капли не изменился."
В её глазах мелькает нечто печальное.
"Но раньше там было и что-то ещё. Теперь я этого не вижу. Что случилось с этим маленьким огоньком, Kitty?"
Я отворачиваюсь от неё и убегаю.
Несколько часов спустя я возвращаюсь, чтобы посмотреть всеобщую стычку сорок пятого этажа, получив хорошее место и отличный вид, взобравшись по стене здания, по пути оставив несколько пальцев застрявшими в щелях между камнями. Матч выдаётся… интересным. Думаю, в общей сложности лишь несколько человек действительно превратились в пепел. Остальные либо сдались и проиграли, либо получили ранения и добровольно вышли за пределы арены. Людей было куда меньше, чем на моей стычке. По моим подсчётам, меньше сотни. Благодаря большему пространству люди могли сражаться совершенно иначе по сравнению с тем хаосом, что творился в моём матче. Большинство потерпели поражение, будучи вытесненными за пределы ринга.
Никто никого не освистывал.
И я увидел Райс. Я увидел, как она превратилась в шквал стрел и хитроумных трюков. На дальней дистанции боёв было немного. Люди бросались на неё, пытаясь как можно быстрее сократить разрыв, но она вступала с ними в ближний бой с такой же готовностью, как и на расстоянии. Но настоящим гвоздём программы стала её стрельба из лука. Мастерская, быстрая и, что самое убийственное: меткая. Если она брала кого-то на мушку, тот неминуемо получал стрелу в плечо, колено или локоть. И никогда ни во что действительно опасное. Ровно столько, чтобы вывести их из строя на время, достаточное для капитуляции.
И они сдавались. Пока люди выдыхались от битвы, она оставалась активной, готовой, постоянно в движении, постоянно действуя. Это завораживало. Не как танец смерти или что-то в этом роде. Скорее, это было похоже на наблюдение за несравненным музыкантом, двигающимся непонятным, но глубоко осмысленным образом, чтобы создать музыку, затрагивающую душу. Просто вот так. Прекрасно, словно цветок, подхваченный пыльным вихрем. И публика ревела ради неё. Она пробивала кому-нибудь плечо насквозь и получала за это похвалу от тысяч людей.
Непринуждённо любимая.
В конце концов, когда всё было сказано и сделано, мог ли я действительно сказать, что удивлён её победе? А потом она просто стояла там, оглядываясь на ликующую толпу, словно это был какой-то загадочный новый шум, доносящийся из старого телевизора.
"И вот перед нами победительница сольной всеобщей стычки сорок пятого этажа, наша прекрасная BeatriceTheAngel, Адская сложность!" — радостно объявляет Бог Боли.
"Подарим же бурные овации ей и остальным доблестным бойцам!"
Овации – это, мягко говоря, преуменьшение. Вся арена слилась в радостном рёве, шумя ради девушки, которая, казалось, даже не осознавала, что хлопают именно «ей». Вместо этого она ходила по арене, поднимая людей на ноги, пожимая руки и широко улыбаясь всем и каждому, кто показал интересный бой. И им это нравилось. Атмосфера была несопоставима ни с чем из того, что когда-либо создавал я.
Даже в мои былые времена киберспортсмена, хотя люди и были явно поражены моим мастерством и упорством, они всё равно воздерживались от ликования. Так что я ликовал за себя сам. Я хвалил себя, злорадствуя над проигравшими. «Повезёт в следующий раз» использовалось как саркастическое оскорбление, потому что мы оба знали, что следующего раза не будет.
Но эти люди, рядом с ней… Хлопают, и они кланяются вместе. Даже проигравшие всё ещё счастливы. Этого даже не должно быть в природе, но она делает это возможным.
И пока бойцы машут руками и хлопают друг друга по спинам, я чувствую, как на мне скрещивается чей-то взгляд, там, где я сижу на стене над всеми остальными. Пара кристально-голубых глаз, которые загораются, когда я поворачиваюсь к ней. Она машет мне. Нерешительно я машу ей в ответ. Её улыбка становится шире, и когда все остальные покидают арену, она медлит с уходом, бросая на меня быстрый, счастливый взгляд, прежде чем уйти.
Я смотрю, как её спина растворяется во тьме колизея, и в животе зарождается тошнотворное чувство горечи.
До встречи с Moleman'ом – нет, с LetsFraternizeTogether – я почти ничего не чувствовал. Ещё один глупый враг, которого нужно победить, на ком можно доказать свою подавляющую мощь. Лишь когда он уже разгромил меня, до меня дошло, что он был совершенно на другом уровне. Но сейчас, с Райс, всё абсолютно иначе.
По какой-то причине у меня есть предчувствие, что она – одна из тех немногих противников, которых мне не победить.
Несколько часов спустя Moleman и его группа выходят на арену для своей стычки. Поскольку на шестьдесят шестом этаже они одни, кроме них там никого нет. Они могли бы просто заранее договориться о победителе, но нет. Судя по всему, они слишком уважают друг друга, поэтому решают потратить всеобщее время впустую, устроив настоящую битву.
Возможно, с моей стороны это самонадеянность, но наблюдать за тем, как Moleman пускается во все тяжкие и превращается в вихрь магии, было поразительно. Это было похоже на то, как горячо любимый домашний питомец внезапно бросается на пробравшегося в дом грабителя, только с магией вместо когтей и зубов.
Возможно, будь я полным боевым маньяком, я мог бы провести эти минуты, наблюдая за ним и пытаясь разобрать его боевой стиль на части. Однако к тому моменту, когда мне в голову приходит эта мысль, всё уже заканчивается. Используя свою поднимающую-воздухом-магию и шквал других безымянных заклинаний, Moleman либо столкнул остальных членов своей группы со сцены, либо вывел их из строя иным способом. Всё это заняло от силы минут десять.
И к концу люди ликуют, Moleman пожимает всем руки, Бог Боли что-то говорит, а я просто… Я больше не могу этого выносить. Меня тошнит.
Не дожидаясь окончания церемоний и затихания оваций, я отворачиваюсь от арены и смотрю в сторону города. Я уже собираюсь начать спускаться, как вдруг замечаю кое-что, на что раньше не обращал внимания. Честно говоря, я должен был заметить это раньше, учитывая, насколько это бросается в глаза.
Втиснутая в самую середину северного парка – единственного квартала, заполненного базаром и людьми вместо деревьев и собора – стоит часовня.
Маленькая и невзрачная на вид, её стены сложены из старого песчаника ЧЁРНОГО цвета. Зажатая между продуктовыми лавками, циновками и кричащими торговцами, она кажется странно неуместной. Словно кто-то наложил не ту текстуру на один квадратик карты. И что ещё страннее: чем дольше я на неё смотрю, тем сильнее мне кажется, что неуместна вовсе не часовня, а всё остальное. Миллион крошечных оскорблений священной земли, на которой стоит часовня.
Ведомый исключительно собственным сердцем, я спускаюсь по стене колизея. Ноги сами несут меня к часовне. Вблизи она выглядит ещё меньше, чем сверху. Мужчина в соседней лавке перестаёт кричать о снаряжении для беговых дрейков и складных велосипедах в тот самый момент, когда его глаза падают на меня. Он знает.
Я кладу руку на дверную ручку и нажимаю на неё. Тяжёлая деревянная дверь с лёгким скрипом приоткрывается, и передо мной разверзается полоска кромешной тьмы. Я проскальзываю внутрь.
Дверь за мной закрывается с глухим стуком. Спустя секунду-другую мои глаза привыкают к темноте.
Единственный видимый свет – это желтовато-коричневый луч, тонкий, как паутинка, пробивающийся сквозь маленькое окошко в крыше. Но этого достаточно, чтобы хоть что-то разглядеть. Назвать это место «часовней» можно было лишь из-за внешнего вида, потому что внутри оно куда больше напоминает какую-то тюремную камеру, пусть и чуть большего размера, чем те, в которых мне доводилось бывать.
Там стоит односпальная кровать, стул и стол, а ещё… алтарь, наверное? Не знаю, как ещё назвать резную каменную плиту, прислонённую к самой дальней стене. На её толстом основании выгравировано пять различных символов, а сверху накинута шёлковая ткань, так что выглядит всё очень религиозно. Точнее, «выглядело бы», если бы на ней находилась хоть какая-то религиозная атрибутика. Но вместо этого там стоит лишь одна-единственная ваза с пятью цветами. Красная роза, жёлтая лилия, лютик, э-э… бархатец, кажется? И ещё один, розово-белый, который я не узна…
"Это шиповник!"
Вырванный из своих мыслей, я подпрыгиваю в воздух на добрый метр, ударяюсь головой о деревянный столб и рушусь на пол, словно прихлопнутая муха. Кто… что… где…
Мой взгляд падает на Бога Боли. Он улыбается мне. Он куда меньше, чем когда я видел Его в последний раз, но это всё тот же раздражающий лунный человек. Разве Он не должен быть в колизее? Какого чёрта Он здесь делает?!
"Я всё гадал, нашёл ли ты уже сюда дорогу, и рад видеть, что нашёл!" — произносит Он, улыбаясь.
Всегда улыбается. Гррр. С лунным лицом, застывшим в этой вечной улыбке, Он неспешно подходит к алтарю и вытаскивает из вазы этот самый шиповник.
"Знаешь, именно этот цветок выбрал Я. Бог Любви прислал Нам целый список всех Своих цветов, и Я вполне доволен Своим выбором."
"Почему Ты здесь?" — рявкаю я на Него.
Его улыбка становится невыносимо неуловимой.
"Разве ты не знаешь? Это Моя временная обитель на время турнира-обучения."
Не успеваю я оправиться от этого безумного заявления, как Он ставит шиповник обратно в вазу и берёт лютик.
"Ты не спрашивал, но вообще-то это называется калужница."
"З-заткнитесь, я это знал!" — вру я Ему без какой-либо на то причины.
Не давая Ему вставить ни слова, я быстро добавляю:
"И вообще, зачем Ты мне врёшь? Ни один бог не был бы настолько мазохистом, чтобы жить в этой крошечной тесной каморке. Пытаешься втереться мне в доверие, притворяясь смертным, или что-то типа того?"
У Него всё то же выражение лица, что и раньше, но во взгляде читается толика недоумения.
"Разве Я не говорил тебе, что Я – Бог Боли? Ай-яй-яй, Kitty. Сейчас не время для игр."
А теперь загадочная улыбка. Не может ли Он остановиться на чём-то одном? Мой мозг не справляется с расшифровкой мельчайших причуд одной-единственной улыбки дольше минуты кряду.
Вернув цветок в вазу, Он вальсирует к кровати и похлопывает по месту рядом с Собой. Безмолвная просьба. Которой мне «очень» не хочется следовать. Он вопросительно изгибает бровь. Неловкая тишина хуже вероятности того, что Он до меня дотронется, поэтому, хоть мне и хочется в основном просто сбежать, я подхожу к кровати и сажусь рядом с Ним. Слава богу, Он не обнимает меня за плечи и не делает никаких других подобных родительских жестов.
"Если хочешь," — произносит Он.
"Ты вполне можешь остаться здесь на ночь."
Моя голова резко поворачивается к Нему.
"Что Ты имеешь в виду? Ты ведь только что сказал, что это «Твоё» место?"
"Об этом не беспокойся – Я переночую у Воли. Он Меня терпеть не может, но просто не в силах отказать Моей заразительной улыбке!"
Чтобы подчеркнуть Свою глупую шутку, Он засовывает пальцы в уголки Своих губ, растягивая их в леденящую кровь ухмылку. Поскольку моей реакцией становится лишь немой ужас, Он быстро отпускает губы, возвращая Своему лицу обычное выражение.
"Ну так что скажешь, Kitty?"
"Насчёт чего?"
Он пожимает плечами.
"У тебя будет немного тишины, время побыть наедине с собой, вдали от толпы…"
Блеск в Его глазах подсказывает мне, что Он уже знает всё, что только можно знать. Будто читает прямо в моём сердце.
"После такого бурного дня немного времени на раздумья – это как раз то, что тебе нужно, разве нет?"
Мои руки, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки.
"Я… я не…"
"Если не ради себя, то ради своего друга. Так будет легче?"
Нет. Вообще ни капли. Если уж на то пошло, попытка вписать во всё это Moleman'а делает ситуацию только сложнее. Я стискиваю зубы и цежу:
"Я не… хочу его беспокоить. Он сказал, что ему нужно немного времени побыть одному, так что…"
"Тогда как насчёт того, чтобы это проверить?"
"Что? Проверить что?"
О чём, чёрт возьми, этот парень вообще говорит?
И-и-и теперь Его улыбка стала совершенно озорной. Он серьёзно не может выбрать что-то одно, да?
"Я пошлю небольшое системное уведомление SuperMoleman'у о том, где ты находишься, а затем мы посмотрим, придёт ли он. Как тебе такое?" — спрашивает Он с видом психопата.
"Зачем… зачем Тебе это делать? Ты «вообще» можешь такое провернуть?"
"Я Системный Администратор!" — отвечает Он.
"Я могу сделать что угодно."
По моей спине пробегает холодок. Находясь рядом с Ним, я всё время забываю, что Он – бог. Самое настоящее божественное существо. Трудно об этом помнить, учитывая, как Он себя ведёт.
"Ну так?" — спрашивает Он.
"Как думаешь, придёт он или нет?"
С этими словами Он подаётся ближе. Я отодвигаюсь.
"Я… ну, думаю, я бы предпочёл, чтобы он…"
"Речь не о том, чего «ты» хочешь, Kitty."
Его лицо искажается в тёмном ликовании.
"Речь о том, насколько хорошо ты знаешь Moleman'а."
Он задумчиво поглаживает свой острый подбородок.
"Ну так? Что скажешь?"
Я сглатываю.
"Я…"
Я качаю головой и впиваюсь взглядом в Бога Боли.
"Он придёт."
"Понятно. В таком случае Я ставлю на то, что он не придёт. Если выиграю Я – ты останешься здесь на ночь, а если выиграешь ты – Я немного помогу тебе, когда придёт время! Как тебе такое?"
"Эм… по рукам?"
Звучит зловеще.
Он отворачиваюсь от меня.
"А пока мы ждём, не соблаговолишь ли научить Меня одной из ваших Земных игр? В Наш последний разговор Любовь упомянул некие «крестики-нолики». Не соизволишь ли объяснить?"
"Ладно."
И я учу Его. «Крестики-нолики» – игра довольно простая, поэтому, чтобы повысить ставки, я учу Его «крестикам-ноликам с перестановкой», то есть варианту, где можно перемещать свои фигуры, когда на поле уже выставлено три. Некоторое время мы в это играем. Стыдно признаться, но как только Он уловил простые правила, Он начал меня обыгрывать. Каждый раз. Неважно, куда я ставил свою фигуру, стоило Ему войти во вкус, как Он уже знал, что делать. Не помогло и то, что Он быстро ввёл небольшую игру с наказаниями: если выигрывает Он, Ему позволено ткнуть в меня пальцем. Взамен, если выигрываю я, мне дозволяется оскорбить Его в лицо. Оглядываясь назад, я уже не так уверен, что оно того стоило.
Чтобы убить ещё немного времени, я научил Его игре в шашки, в которые сам играю из рук вон плохо. Зачем я продолжал играть, если меня било током каждую партию? Понятия не имею! Полагаю, это всё же лучше, чем сидеть в тишине.
Пока я учил Его играть, мне к тому же не приходилось следить за временем.
Сколько прошло времени с тех пор, как Moleman получил сообщение? Он всё ещё собирается прийти, или ему нужно больше времени на раздумья? Уверен, подумать ему есть о чём. Я не расстроюсь, если он не придёт. Это ведь его дело. Я привык быть один, так что это пустяки.
Сущие пустяки.
< ◇ >
Топ – Статус – Сообщество
22:30:02 День 543
Девятнадцатая попытка начнётся через 27:01:29:58
Турнир-Обучение День 4 из 5
< ◇ >
Я начинаю думать, что он, возможно, и не придёт.
"Ну так? Как насчёт того, чтобы сыграть ещё одну партию, м? Мы ведь сыграем ещё одну, не так ли?" — произносит Бог Боли почти умоляюще.
Я смотрю на Него, а затем на закрытую дверь.
"Он не придёт, да?"
Боль склоняет голову набок, как собака.
"Хм? Ты о чём?"
Внизу живота закипает гнев.
"Ты просто отвлекал меня, чтобы сделать боль сильнее. Не так ли, Боль? Чем дольше я буду тешиться ложной надеждой, тем больнее будет, когда она рухнет. Поэтому Ты меня и отвлекал. Даже превратили это в весёлую маленькую игру."
Я встаю, сжимая дрожащие кулаки.
"Так что прекрати. Мне уже всё равно. Он не придёт, а я здесь не останусь. Пойду жить в каком-нибудь переулке или типа того. Для меня это не в новинку, в отличие от этого чёртова…"
Тук-тук-тук.
Я замираю на месте. Моя голова медленно поворачивается к двери.
Тук-тук-тук-тук.
Затаив дыхание, я поворачиваюсь к Боли, но обнаруживаю, что Его лицо столь же безмятежно и спокойно, как залитое лунным светом озеро.
Отвернувшись от Него, я направляюсь к двери; широкие, уверенные шаги скрывают мой страх. На секунду я замираю перед ней, моя дрожащая рука зависает над ручкой. Стиснув зубы, я нажимаю на неё и распахиваю дверь.
Идёт дождь. Раньше я этого не замечал, но теперь, когда дверь открыта, я отчётливо его слышу. Громко и резко барабанящий по земле. Блики света в ночной тьме. И там, под дождём, стоит Moleman, тяжело дыша, словно только что пробежал марафон; его плащ, рубашка, штаны и волосы промокли насквозь, а струящиеся по лицу капли дождя скрывают запах пота. Если бы меня не парализовало выражение глубочайшего облегчения на его лице, я бы мог заметить тот факт, что он наполовину опирается на – из всех возможных вещей – велосипед.
Моя челюсть дёргается сама по себе.
"М-Moleman, ты…"
Бросившись ко мне, отчего велосипед с грохотом падает на землю, он сжимает меня в объятиях: холодная дождевая вода и его горячая кожа создают весьма странную картину. Он быстро отстраняется, крепко держа меня за плечи.
"Ты в порядке, Kitty?"
"Да, конечно, что ты…"
"Не хочешь ли зайти внутрь, Moleman?" — рокочет за моей спиной несомненно божественный голос.
Его улыбка заставляет Moleman'а вздрогнуть. Или, возможно, всё дело в том простом факте, что перед ним стоит бог.
"От тебя не будет никакого толку в финале турнира-обучения, если ты сейчас простудишься."
"Ох, эм… Д-да, конечно," — нерешительно отвечает Moleman.
Мы входим, оставляя привязанный снаружи велосипед.
Теперь в часовне появился камин, освещающий комнату. Не говоря уже о диване, стоящем напротив кровати. Бог Боли кажется донельзя воодушевлённым таким развитием событий, но я не чувствую ничего. Учитывая тот факт, что я выиграл наше «пари», разве не Он должен быть расстроен? Ничего не понимаю.
Moleman бросает на меня кроткий взгляд.
"Прости, что опоздал. Я был на полпути к твоей яме, когда получил сообщение, и к тому моменту решил, что с таким же успехом могу проверить, чтобы убедиться, что ты не… что ты не сделал…"
Он качает головой.
"Правда, мне очень жаль."
"Нет… нет, тебе не за что извиняться."
Я смотрю на огонь, чтобы не видеть, как меняется выражение его лица.
"Ты ведь здесь сейчас, верно?"
Он прослеживает за моим взглядом в огонь. Между нами повисает долгая пауза. Он сам же её прерывает, говоря:
"Слушай, насчёт суда…"
"Давай не будем об этом," — быстро обрываю я.
Мы обмениваемся взглядами.
"Это был долгий день, и завтрашний, скорее всего, будет ничем не лучше, так что…"
Я выдавливаю из себя подобие улыбки. Не уверен, что он на неё купится.
"Разберёмся с этим, когда придёт время, ладно?"
Он медленно кивает.
"Да, хорошо."
Тишина. Ужасная, болезненная, неловкая тишина. Хотя бы ради того, чтобы прервать её, я спрашиваю:
"Так что там с велосипедом?"
Он моргает, глядя на меня.
"А, это… Одному парню с Сервера Африка удалось создать конструкцию, совместимую с Чистилищем. Он продаёт складные велосипеды размером с инвентарь и чертежи к ним на базаре, вот я и приобрёл один. Они очень удобные, но так как сделаны из дерева, то не слишком долговечные."
"Понятно," — отзываюсь я.
И снова тишина. Зудящая тишина.
"Эм… Уже как-то поздновато, не находишь?"
"Да, поздно," — соглашается Moleman.
"Нам, наверное, пора возвращаться домой. Набраться сил перед завтрашним днём и всё такое."
"Значит…"
Я смотрю на свои сложенные пальцы, а затем снова поднимаю взгляд на него.
"Ты не против, если я снова переночую у тебя?"
Его брови хмурятся.
"С чего бы мне быть против?"
"Ну, я…"
Я… Что? Мы расстались не на самой лучшей ноте, поэтому я подумал… Но не настолько же он жесток, чтобы заставить меня спать в яме только из-за этого. Именно поэтому он буквально потратил часы, крутя педали до самой ямы и обратно. Чтобы убедиться, что мне не придётся спать в грязи под дождём. Я смотрю на свои ноги и на тени, танцующие в живом свете огня. И улыбаюсь.
"Да нет, ничего."
Я снова смотрю на него.
"Пошли домой, а?"
Он улыбается мне в ответ.
"Звучит отлично."
На выходе Боль ненадолго останавливает меня, чтобы похлопать по спине (ужасающе) и озорно подмигнуть. Что бы это ни значило.