Акио Тэндзи не всегда боялся темноты.
В детстве он любил смотреть на ночное небо. Сидеть на балконе, задрав голову, и считать звёзды. Ему было четыре, и он верил, что если насчитает миллион, то загадает желание, и оно обязательно сбудется. Он не знал, какое именно желание — просто знал, что оно будет самым важным. Мать каждый раз выходила и уводила его спать, ворчливо, но с улыбкой.
— Звёзды никуда не денутся, — говорила она. — Они будут здесь завтра. И послезавтра.
Акио кивал, но всё равно смотрел в окно, пока не засыпал.
Ему было пять, когда он впервые увидел искру.
Это случилось ночью. Он проснулся от странного ощущения в левой ладони — будто внутри, под кожей, шевелилось что-то живое. Не больно, не страшно. Просто странно. Он поднёс руку к лицу и увидел крошечную чёрную вспышку. Она мелькнула у самого кончика указательного пальца, как маленькая молния, и погасла.
Акио замер. Не закричал, не заплакал. Просто смотрел на то место, где только что был свет, и не мог пошевелиться. В ушах звенело — негромко, но настойчиво, как будто кто-то играл на самой высокой ноте пианино.
— Мама, — позвал он. Тихо, потому что не был уверен, что хочет, чтобы она пришла.
Она прибежала растрепанная, со сползшей пижамой, с тревогой в глазах, которая появлялась у всех матерей, когда дети зовут их ночью.
— Что случилось? Что болит? Тебя кто-то обидел?
— Нет, — Акио показал ей ладонь. — Там был свет. Чёрный.
Мать осмотрела его руку. Потрогала пальцы, перевернула ладонь к свету ночника, заглянула под ногти. Ничего. Только маленькая родинка у основания указательного пальца — та самая, которая была у него с рождения.
— Тебе приснилось, — сказала она. — Давай, ложись.
Она укрыла его одеялом, поцеловала в лоб и выключила ночник.
Акио остался один в темноте. Он смотрел на свою ладонь, но чёрный свет не возвращался. Только слабое, едва уловимое покалывание, как будто рука затекла. И ещё — странное чувство внутри. Не страх, не радость. Что-то среднее.
«Мне не приснилось», — подумал он, и уснул.
В детском саду воспитатели жаловались. Сначала редко, потом чаще, потом почти каждый день.
«Акио сломал игрушку». «Акио толкнул мальчика, хотя тот был далеко». «Вода в стакане Акио начала пузыриться сама собой».
Акио не мог объяснить, как это происходило. Он просто брал в руки машинку — и через минуту у неё отваливалось колесо. Он просто смотрел на мальчика, который дразнил его — и тот падал, будто кто-то толкнул его в плечо. Он просто держал стакан с водой — и вода начинала кипеть, хотя стакан был холодным.
Он не хотел этого делать. Он не понимал, почему это происходит. И он ненавидел себя за то, что не может это остановить.
Дети сторонились его. Не то чтобы они его боялись — скорее, чувствовали, что он не такой, как они, и это пугало их на каком-то животном, инстинктивном уровне. Они не играли с ним, не садились рядом за обедом, не звали на дни рождения.
Одна девочка, Акари, которая первое время пыталась с ним дружить, однажды громко сказала на весь сад:
— С ним что-то не так. Моя мама сказала, он ненормальный.
Акио запомнил это слово. «Ненормальный». Он повторял его про себя по ночам, когда не мог уснуть, и пытался понять, что в нём такого неправильного.
Мать забирала его пораньше, чтобы не слушать шёпот других родителей. Они шли домой молча — мать держала его за руку, и её пальцы были тёплыми, но Акио чувствовал, как она напряжена.
Она не знала, что сказать. Он — тоже.
Отец молчал. Только однажды, когда Акио расплакался после того, как мальчишки назвали его «поломанным», отец присел на корточки, взял его лицо в ладони и сказал:
— Ты не поломанный, ты другой. Это не плохо и не хорошо. Просто так есть.
— Почему я такой? — спросил Акио. Слёзы текли по щекам, и он злился на себя за то, что не может их остановить. Ещё одна вещь, которую он не контролировал.
— Не знаю, — честно ответил отец. В его глазах была усталость. Не от работы — от бессилия. От того, что он не мог дать сыну ответ. — Но я люблю тебя любым.
Акио не знал, верить ли ему. Он хотел верить. Но слишком часто ему говорили одно, а делали другое.
В школе стало только хуже.
Хулиганы ждали его после уроков. Не каждый день, но часто. Они не били — просто толкали, обзывали, прятали вещи. Они чувствовали, что он слабый, и это притягивало их, как акул притягивает запах крови. Они были стайными животными, а он — одиноким.
Акио молчал. Сжимал кулаки в карманах, считал про себя до десяти, потом до двадцати, потом до ста. Он боялся, что если ответит — если просто откроет рот, — то внутри него что-то вырвется. И тогда он действительно станет тем монстром, которого в нём видели.
Он не хотел быть монстром.
По ночам он лежал в кровати и прокручивал в голове каждый школьный день. Каждую насмешку, каждый взгляд, каждое слово. Они впивались в него, как иглы, оставались под кожей и гноились там, превращаясь в злость.
Злость на себя. На то, что он слабый. На то, что не может дать сдачи. На то, что боится.
Но больше всего — на эту чёртову силу, которая жила в нём и не спрашивала разрешения.
Он научился сжимать зубы, терпеть, делать вид, что не больно. Он стал мастером притворства. Улыбался, когда хотелось плакать, молчал, когда хотелось кричать, отводил взгляд, когда внутри всё кипело.
Иногда ему казалось, что он исчезает. Что настоящий Акио умер где-то по дороге, а осталась только оболочка — пустая, ходячая, механическая. Он делает уроки, ест, спит, ходит в школу, но внутри — тишина. Искусственная, натянутая, как струна, которая вот-вот лопнет.
Дома он запирался в своей комнате, ставил музыку в наушниках на полную громкость, чтобы не слышать, как мать возится на кухне, а отец смотрит новости по телевизору. Он не хотел с ними разговаривать. Не потому что злился. Просто боялся, что они увидят то, что он прятал.
Чёрные искры вылетали иногда сами. Когда он злился — на учителя, на хулиганов, на себя. Когда боялся — контрольной, разговора с отцом, завтрашнего дня. Когда просто слишком много думал.
Они вылетали из кончиков пальцев, короткие, колючие, и оставляли на вещах маленькие обугленные точки. На тетрадях, на наушниках, на подушке.
Мать однажды увидела дыру на его пододеяльнике.
— Что это? — спросила она. В её голосе не было злости, только усталость. Та же усталость, которая была в глазах отца, когда он не мог ответить на вопросы сына.
— Проводка барахлит, — соврал Акио.
Она не поверила. Он видел это по её глазам. Но она не стала спрашивать дальше.
Никто не спрашивал.
Отец знал больше. Однажды вечером, когда Акио было двенадцать, он зашёл в комнату без стука. Это было на него не похоже — обычно он уважал границы сына. Сев на край кровати, он долго молчал, глядя в пол.
Акио ждал. Сердце колотилось где-то в горле, но он не показывал виду.
— Это передаётся по крови, — сказал отец наконец. — У твоих предков было что-то похожее. Но они к сожалению не могли это контролировать и погибали.
— Я тоже умру? — спросил Акио.
Голос не дрожал. Он уже привык к этой мысли.
Отец помолчал. Долго. Так долго, что Акио успел сосчитать до пятидесяти.
— Не знаю, — сказал он. — Но я буду рядом, что бы ни случилось.
Акио кивнул. Слова застряли в горле.
Он не хотел умирать. Но ещё больше он не хотел быть монстром.
В ту ночь он не спал. Смотрел в потолок и думал о том, как выглядит смерть. Холодная? Тёмная? Болезненная? Или просто — пустота. Ничего. Как выключенный телевизор. Он боялся смерти, но ещё больше он боялся того, что умрёт, не успев ничего изменить.
Он перестал смотреть на звёзды.
Теперь темнота пугала его. Не потому что в ней прятались чудовища — потому что в ней он сам становился чудовищем. По ночам Молния просыпалась. Она не слушалась, не ждала команды, не спрашивала разрешения. Она просто была.
Чёрные разряды вырывались из его пальцев, когда он лежал без движения. Они били в стену, в подушку, в потолок. Они оставляли обугленные пятна и запах гари, который не выветривался по утрам.
Акио ложился в кровать и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он молился. Не Богу — он не был уверен, что в него верит. Он молился силе внутри себя. «Пожалуйста, остановись. Пожалуйста, дай мне поспать. Пожалуйста, не убивай меня».
Молния не отвечала.
Иногда она вела себя тихо, иногда — нет. Акио не мог предсказать, когда она проснётся, как долго будет бушевать, какой урон нанесёт. Он был заложником в собственном теле.
Он перестал приглашать одноклассников на дни рождения — он их и так не приглашал. Перестал выходить во двор, где играли другие дети, — он и так не выходил. Перестал подходить к зеркалу по утрам.
Иногда ему казалось, что если он посмотрит на своё отражение, то увидит там не себя — а что-то чужое, тёмное, живущее внутри. Два красных глаза, которые смотрели на него из глубины. Они не были злыми. Они просто были. Как факт. Как неизбежность.
В тринадцать лет он впервые подумал, что было бы проще, если бы его не было.
Не смерть — он не хотел умирать. Просто... исчезнуть. Чтобы никто не боялся. Чтобы никто не шептался за спиной. Чтобы никто не смотрел на его руки, ожидая, что из них вырвется что-то страшное.
Он никому об этом не говорил. Даже отцу. Даже матери.
Первым другом Акио был мальчик по имени Ким Дзиро.
Он появился в его жизни, когда Акио уже почти смирился с тем, что всегда будет один.
Они учились в одном классе с первого дня, но почти не разговаривали. Ким был из тех людей, которые дружат со всеми, но ни с кем по-настоящему. Он шутил на уроках, списывал домашку, играл в футбол на переменах. У него была лёгкость, которой Акио завидовал. Лёгкость человека, у которого нет секретов, которые нужно прятать. Лёгкость человека, который может просто жить.
Однажды старшеклассники прижали Акио к стене в школьном дворе.
Они не били. Просто держали за плечи — двое с разных сторон, — говорили гадости, смеялись. Акио стиснул зубы, считал про себя. Один, два, три — он знал, что если досчитает до ста, то сможет сдержаться.
На пятидесяти семи он почувствовал, как внутри закипает. Молния шевельнулась, и он испугался. Не их — себя.
И тогда Ким подошёл.
— Если тронете его ещё раз — будете иметь дело со мной, — сказал он.
Старшеклассники засмеялись. Ким был невысоким — ниже Акио на полголовы, — и не выглядел угрожающе. Он не размахивал кулаками, не кричал, не угрожал. Просто стоял и смотрел.
На секунду повисла тишина. Потом старшеклассники переглянулись и ушли с хохотом. Не потому что испугались — просто не хотели возиться. Слишком много свидетелей.
Акио прислонился спиной к стене и медленно сполз на корточки. Руки дрожали. Он сжимал их в кулаки, чтобы Ким не заметил.
— Зачем ты это сделал? — спросил он, не поднимая головы.
— Потому что ты мой одноклассник, — ответил Ким. — А я своих одноклассников не оставляю в беде.
— Мы даже не разговаривали.
— Исправим.
И они стали разговаривать.
Акио не сразу поверил, что Ким не уйдёт. В первые недели он ждал подвоха. Ждал, что однажды Ким засмеётся и скажет: «Это была шутка». Ждал, что Ким использует его секрет против него.
Но Ким не уходил. Он приходил каждый день, садился рядом, болтал о ерунде. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, не пытался «спасать». Он просто был рядом.
А потом однажды — это случилось.
Они сидели в компьютерном клубе после школы. Акио взял мышку, чтобы показать Киму какую-то игру — и в тот же момент мышь перегорела. Пластик пошёл трещинами, из корпуса вырвалась чёрная искра, запахло палёным.
Ким смотрел на это с любопытством.
— Это что, типа, электричество? — спросил он.
Акио замер. Он ждал крика. Страха. Вопроса «что с тобой не так».
— Я не знаю, — ответил он.
— Ну кстати, круто выглядит.
И это было всё.
Ни страха, ни отвращения, ни вопросов. Просто «круто выглядит».
Акио впервые за много лет почувствовал, что он не один.
Но Молния не переставала его мучить.
В пятнадцать лет Акио перестал выходить из дома по вечерам. Сидел в своей комнате, сжимал пальцы, боялся пошевелиться. Потому что стоило ему разозлиться или испугаться — и искры вырывались.
Он боялся ложиться спать. Потому что во сне он не контролировал себя. Просыпался от запаха гари, смотрел на очередную дыру в стене и чувствовал, как внутри поднимается тошнота.
Он боялся засыпать. Он боялся просыпаться. Он боялся себя.
Однажды ночью он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел на свои руки. В темноте они казались чужими.
— Что ты такое? — спросил он у Молнии. — Чего ты от меня хочешь?
Тишина.
— Почему ты не оставишь меня в покое?
Тишина.
— Я не хочу тебя. Я никогда тебя не хотел. Зачем ты во мне?
Молния не ответила. Она никогда не отвечала.
Акио заплакал. Не от боли — от бессилия. От того, что он не может выкинуть эту силу, как выкидывают сломанную вещь. От того, что она — часть его. Навсегда.
В шестнадцать лет он почти смирился. Он больше не пытался понять, почему это происходит. Не пытался найти ответы. Он просто существовал. День за днём. Неделя за неделей. Месяц за месяцем.
Он вставал, шёл в школу, возвращался, запирался в комнате. Выходил только к ужину, жевал еду, не чувствуя вкуса, и снова уходил.
Мать смотрела на него с тревогой, но не спрашивала. Отец клал руку на плечо, сжимал — и уходил.
Никто не знал, что сказать. Никто не знал, как помочь.
Пока однажды помощь сама не пришла к нему.