Кадзуки не спал уже третью ночь подряд. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и в голове крутились одни и те же мысли. Он перебирал в памяти каждую встречу с незнакомцем, каждое слово, каждый жест. Пытался найти в них что-то, что могло бы объяснить, кто этот человек на самом деле. Но ответа не было. Только вопросы, которые разрастались, как трещины на льду. Он вспоминал, как незнакомец впервые появился перед ним — тень в переулке, голос без лица, обещание правды. Тогда Кадзуки был готов на всё. Он думал, что наконец-то приближается к разгадке смерти своей семьи. Но теперь, когда он зашёл так далеко, когда он уже предал доверие людей, которые начали считать его своим, он понял, что ничего не знает. Он не знал, кто стоит за капюшоном. Не знал, зачем тот убивает одарённых. Не знал, чем всё это закончится.
Он сел на кровати, провёл рукой по лицу и посмотрел на фотографию, стоящую на столе. Жена, сын, дочь. Они улыбались ему с выцветшего снимка, и в этой улыбке было столько жизни, что у него каждый раз сжималось сердце. Он помнил тот день, когда они гуляли в парке. Сын бежал впереди, смеясь, дочь держала его за руку, жена улыбалась и говорила: «Мы так счастливы». Он помнил каждую деталь: свет, падающий сквозь листву, запах цветов, звук птиц. Он помнил и то, как всё закончилось. Пустой дом, застывшая тишина, и больше никогда — ни смеха, ни света. Он знал, что должен продолжать. Ради них. Ради правды. Но чем дальше он заходил, тем больше сомневался, что сможет с этим жить.
Он встал, подошёл к окну и отодвинул занавеску. За окном было темно, только редкие фонари освещали пустые улицы. Город спал, но Кадзуки не мог сомкнуть глаз. Он смотрел на тёмные силуэты домов и думал о том, что где-то там, в этой темноте, скрывается человек, который держит его за горло. Человек, который знает о нём всё и не даёт ему вырваться. Он сжимал подоконник так, что побелели костяшки, и чувствовал, как холодный воздух из приоткрытой форточки обжигает лицо. Он думал о том, сколько ещё он сможет терпеть это молчание. Сколько ещё сможет смотреть в глаза Акио, зная, что предаёт его.
Он отошёл от окна и снова сел за стол. Телефон лежал перед ним, и он смотрел на него, как на змею, готовую ужалить. Он знал, что не должен писать незнакомцу. Знал, что это только ухудшит ситуацию. Но он также знал, что не может просто сидеть и ждать. Он взял телефон и открыл чат. Последнее сообщение от незнакомца было получено несколько дней назад.
Кадзуки перечитал это сообщение раз десять. Что это значило? Он не знал. И это сводило его с ума. Он отложил телефон и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и медленно выдохнул. Боль от впившихся в кожу ногтей была почти приятной — она напоминала ему, что он всё ещё жив, что он всё ещё может чувствовать.
В какой-то момент он почти встал, почти взял телефон, чтобы позвонить Акио и сказать всё. Но рука замерла над экраном. Он представил, как Акио смотрит на него — с разочарованием, с гневом, с болью. Как Мия отворачивается. Как Ким сжимает кулаки. И не смог нажать на кнопку вызова. Он опустил телефон и снова лёг, глядя в темноту. Сон не приходил. Мысли были слишком громкими, слишком навязчивыми. Он перебирал возможные варианты, пытался найти связь между незнакомцем и Шином, но всё было бесполезно. Незнакомец был тенью. Тенью, которая знала о нём всё, но не позволяла узнать о себе ничего. Кадзуки закрыл глаза и попытался представить лицо незнакомца, но видел только тьму под капюшоном. Он слышал только его голос — ровный, холодный, без эмоций. И этот голос преследовал его даже во сне, когда сон наконец приходил. Он просыпался в холодном поту, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и снова смотрел в потолок, понимая, что уснуть больше не получится.
Утро началось с того, что Кадзуки снова не спал. Он пришёл в додзё раньше всех, сел на скамейку и уставился в одну точку. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем он услышал шаги. Акио появился первым. Он остановился у входа, глядя на Кадзуки. В его взгляде не было осуждения, но Кадзуки чувствовал его вес. Он знал, что Акио что-то подозревает. Знал, что тот ждёт объяснений, но он не мог их дать. Не сейчас. Акио подошёл ближе и сел рядом на скамейку. Несколько мгновений они сидели молча, глядя на пустой двор, на фонтан, который ещё не включили, на серое утреннее небо. Тишина была тягучей, почти осязаемой.
— Ты рано, — сказал Акио.
— Не спалось, — ответил Кадзуки.
— Я заметил. Ты выглядишь так, будто не спал несколько дней.
— Я в порядке.
— Ты врёшь.
Кадзуки поднял голову и посмотрел на Акио. В его глазах была усталость — глубокая, выжженная усталость, от которой темнело в глазах. Он хотел сказать что-то резкое, отмахнуться, но вместо этого просто покачал головой.
— Я не хочу говорить об этом, — сказал он.
— Тогда я не буду спрашивать, — ответил Акио. — Но если ты захочешь сказать, я здесь.
Кадзуки ничего не ответил. Он смотрел вперёд, чувствуя, как внутри него всё сжимается. Он знал, что Акио не будет давить. Знал, что тот даст ему время. Но он также знал, что время уходит. И что скоро ему придётся сделать выбор. Он сжал кулаки и разжал, пытаясь успокоить дрожь в руках. Он думал о том, что если бы он встретил Акио при других обстоятельствах, они могли бы стать друзьями. Настоящими друзьями. Но теперь было поздно. Слишком поздно.
Через час в додзё собралась вся команда. Ким принёс новости, и они были хуже, чем обычно. Он ворвался с красным лицом и телефоном в руке, даже не поздоровавшись. Он выглядел так, будто сам участвовал в погоне, хотя только что пришёл с улицы. Его рубашка была мятой, волосы растрёпаны, а в глазах горел тот самый огонь, который появлялся у него только в самые напряжённые моменты.
— Ещё трое, — сказал он. — За ночь. Три тела в разных концах города. Также, он нападает средь бела дня, в людных местах. Кто-то видел вспышку, и всё. Никаких следов, никаких улик.
Акио стоял у фонтана и разминал плечи. Услышав это, он замер.
— Три человека за ночь? Это безумие.
— Я проверил жертв, — продолжил Ким, открывая что-то в телефоне. — Все одарённые. Все с редкими способностями. Он явно выбирает тех, у кого есть что-то особенное.
Мия подошла ближе.
— Значит, у него есть какой-то принцип? Как у Шина?
— Скорее всего. Я не знаю, — ответил Акио. — Это не меняет главного: он становится опаснее с каждым днём.
Кадзуки сидел на скамейке и слушал разговор, не поднимая головы. Руки сжаты в кулаки, плечи напряжены. Он смотрел в землю и, казалось, не замечал ничего вокруг. Но внутри него всё кипело. Он знал, что убийца — это незнакомец. Знал, что тот делает это систематически. Он вспомнил, как незнакомец говорил ему: «Ты узнаешь правду, когда придёт время». Но время шло, а правды не было. Только новые тела, новые вопросы, новый груз на его совести.
— Кадзуки, — позвал Акио. — Что с тобой?
Тот поднял голову. Бледное лицо, тёмные круги под глазами. Он выглядел так, будто его выжали досуха.
— Всё нормально, — ответил он, но голос звучал глухо.
— Может тебе скорую вызвать? Выглядишь так, будто сознание прям тут потеряешь.
— Я в порядке, — повторил Кадзуки, поднимаясь. — Мне нужно выйти.
Он направился к воротам, не оглядываясь. Акио смотрел ему вслед, чувствуя, что тот на грани. Он знал, что если сейчас не остановить Кадзуки, тот может сломаться. Но он также знал, что не может заставить его говорить. Он подождал несколько секунд, потом повернулся к Мие и Киму.
— Я прослежу за ним, — тихо сказал он. — Не вмешивайтесь.
Он вышел следом, держась на расстоянии.
Кадзуки шёл по улицам, не замечая ничего вокруг. Он не знал, куда идёт — просто шёл, чтобы не оставаться на месте. Мысли душили его. Он думал о том, что сделал. О том, что продолжает делать. О том, что будет, когда всё откроется. Он думал о своей семье, о правде, о том, что если он сейчас остановится, то потеряет всё. Но если он продолжит, он потеряет себя. Он шёл мимо знакомых домов, мимо кафе, где когда-то сидел с женой, мимо парка, где гулял с детьми. Всё это было здесь, но теперь казалось чужим, как будто он смотрел на чужую жизнь через мутное стекло.
Он остановился у старого книжного магазина, где когда-то покупал книги для дочери. Витрина была той же, но вывеска выцвела, а внутри было темно. Он смотрел на неё несколько секунд, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и болезненное одновременно. Потом он покачал головой и пошёл дальше. Вспоминать было слишком больно. Он достал телефон и написал незнакомцу: «Мы должны встретиться. Срочно».
Ответа не было. Он написал ещё раз: «Ты меня слышишь? Я требую ответа». Тишина. Кадзуки остановился, глядя на экран. Внутри него поднималась паника. Незнакомец всегда отвечал. Всегда. Даже если это были короткие, холодные фразы. Но сейчас он молчал. И это молчание было хуже любых угроз. Он попытался позвонить — абонент недоступен. Кадзуки сжал телефон так, что побелели костяшки. Он понял, что его бросили. Что он стал ненужным. Что если всё раскроется, он останется один. Без защиты, без правды, без надежды.
Он продолжал идти, сам не зная куда. Ноги привели его к старому мосту через реку. Он остановился, глядя на тёмную воду. Ветер холодил лицо, но внутри него всё горело. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и медленно выдохнул. Он смотрел на воду, на её тёмное, спокойное течение, и думал о том, что она уносит всё — и плохое, и хорошее. Может быть, и его боль когда-нибудь уйдёт. Может быть, он сможет забыть. Но он знал, что это ложь. Он никогда не забудет. Он не имел права забывать.
В этот момент он услышал шаги. Они были лёгкими, почти бесшумными. Кадзуки напрягся, но не обернулся.
— Ты следишь за мной, Акио? — спросил он, не поворачивая головы.
Тишина. Потом шаги приблизились, и голос Акио раздался за спиной:
— Я волнуюсь за тебя.
Кадзуки усмехнулся — горько, без тепла.
— Не стоит.
— Ты не спишь. Ты бледный. Ты смотришь на новости так, будто они тебя касаются. И ты постоянно куда-то уходишь. Что происходит?
Кадзуки молчал. Он смотрел на воду и чувствовал, как внутри него всё сжимается. Он мог бы сказать правду. Мог бы повернуться и рассказать всё. Но слова застревали в горле. Он думал о том, что если скажет правду, Акио может не простить его. Но если не скажет, он никогда не сможет смотреть ему в глаза. Он стоял на мосту, и каждый вариант казался ему проигрышным.
— Я не могу тебе сказать, — ответил он наконец.
— Почему?
— Потому что если я скажу, всё изменится.
— Может быть, это к лучшему, — сказал Акио.
Кадзуки ничего не ответил. Он стоял и смотрел на воду, чувствуя, как Акио смотрит на него. Он знал, что тот ждёт. Что он не уйдёт, пока не получит ответ. Но он также знал, что не может сказать правду. Не сейчас.
— Дай мне ещё немного времени — сказал Кадзуки тихо. — Я сам скажу. Когда буду готов.
Акио смотрел на него несколько секунд. Он видел, как дрожат плечи Кадзуки, как он сжимает перила моста, будто они — единственное, что удерживает его на месте. Он видел, что Кадзуки на грани, и что если сейчас надавить, он может сломаться. Акио не хотел этого. Он хотел, чтобы Кадзуки сам сделал этот шаг. Потому что только тогда это будет иметь значение.
— Хорошо, — сказал он. — Я подожду. Но не слишком долго.
Он развернулся и ушёл. Кадзуки остался стоять у моста, глядя на воду. Ветер холодил лицо, но внутри него всё горело. Он знал, что время уходит. И что скоро ему придётся сделать выбор. Он достал телефон и снова посмотрел на сообщение незнакомцу. Ответа всё ещё не было. Кадзуки сжал телефон и убрал его в карман. Он стоял у моста до самого вечера, глядя на воду, и думал о том, что делать дальше. Он смотрел на фотографию семьи, которую всегда носил с собой, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёплое. Не надежда. Скорее, принятие. Он знал, что должен сделать выбор. И он знал, что этот выбор будет правильным. Он убрал фотографию в карман и пошёл домой. Завтра будет новый день. И он будет готов. Он не знал, что скажет Акио. Не знал, сможет ли он произнести эти слова вслух. Но он знал, что больше не может молчать. Потому что если он продолжит, он потеряет не только правду. Он потеряет себя.