Кадзуки проснулся оттого, что солнечный свет бил прямо в глаза — жёлтый, настойчивый, он пробивался сквозь щель в шторе и ложился яркой полосой на пол. Он не помнил, когда в последний раз просыпался так поздно. Обычно он вставал затемно, привычка, оставшаяся с тех времён, когда он охотился за способностями. Но сегодня он просто лежал, глядя в потолок, и не хотел двигаться. Тело было тяжёлым, мысли вязкими, и единственное, что он чувствовал, — это пустота, которая заполняла его изнутри каждое утро.
Комната была маленькой и пустой: деревянный стол, стул с расшатанной ножкой, узкая кровать, шкаф с приоткрытой дверцей, из которой выглядывал рукав куртки. На стенах — ни картин, ни плакатов. На подоконнике — пустая кружка, которую он забыл убрать ещё вчера. Никаких лишних вещей, никаких напоминаний о прошлом. Только катана, стоящая в углу, и фотография на столе — единственное, что он взял с собой из старого дома. Он не знал, зачем держал её здесь, но и выбросить не мог. Каждый раз, когда он смотрел на неё, внутри что-то сжималось, но он продолжал смотреть — будто хотел убедиться, что они всё ещё здесь, что он всё ещё помнит их лица.
Он смотрел на неё уже несколько минут. Чёрно-белое фото, выцветшее по краям, с лёгкими заломами на углах — жена, сын, дочь. Они улыбались, стоя на фоне старого парка — того самого, где они гуляли каждое воскресенье. Он помнил этот день: они пошли в парк, ели мороженое, смеялись. Тогда он не знал, что это был их последний год вместе. Что через несколько месяцев его жизнь превратится в бесконечную череду вопросов без ответов, поисков без результатов и ночей без сна. Он знал только одно: он должен найти тех, кто это сделал. И он найдёт.
Кадзуки закрыл глаза и сжал кулаки. Боль не уходила, она просто притуплялась со временем, превращаясь в тупую, ноющую тяжесть в груди. Он привык к ней, он не знал, что делать с ней, но привык. Она стала частью его, как дыхание, как биение сердца. Иногда ему казалось, что если бы эта боль исчезла, он бы перестал быть собой — потому что она была единственным, что напоминало ему о том, зачем он живёт.
Он сел на кровати, провёл рукой по лицу и встал. Ноги коснулись холодного пола, и это помогло ему вернуться в реальность. Он умылся, оделся, надел тёмную куртку, проверил, на месте ли катана. Выходя из комнаты, он задержался у стола на мгновение, глядя на фотографию. Внутри него что-то дрогнуло — как всегда.
— Скоро, — сказал он тихо. — Я узнаю правду. Я обещаю.
Голос звучал глухо, почти безжизненно, но в нём была решимость. Он не знал, сколько ещё ему придётся ждать, но он знал, что не остановится. Не мог остановиться.
Он вышел на улицу. Город просыпался: редкие прохожие, первые машины, утренние птицы. Воздух был свежим, с лёгким запахом выхлопных газов и мокрого асфальта — ночью прошёл небольшой дождь, и на тротуаре ещё блестели лужи, отражая серое небо. Кадзуки шёл по знакомым улицам, и его шаги гулко отдавались от стен старых зданий. Он шёл без цели, просто чтобы занять себя, чтобы не оставаться наедине с собственными мыслями. Внутри него всё ещё кипела вчерашняя ярость, и он боялся, что если остановится, она поглотит его целиком.
Его мысли возвращались к вчерашней встрече. Совет Одарённых. Его семья погибла не случайно — кто-то спланировал это. И эти люди были связаны с Советом. Кадзуки сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была приятной — она напоминала ему, что он всё ещё жив, что он всё ещё может чувствовать.
Он остановился у небольшого кафе на углу. Старое здание с облупившейся краской на фасаде, за стеклянной витриной — несколько столиков, покрытых клетчатыми скатертями. Он зашёл внутрь, заказал чай. Сидел у окна, глядя на пустую улицу, и думал о том, что знает теперь, о том, чего не знает, о том, кто стоит за всем этим. В голове проносились лица — те, кого он видел в Совете, те, кто мог быть причастен. Но он не знал имён. Он не знал, кому верить.
Телефон завибрировал. Сообщение от незнакомца: «Напоминаю. Твоя задача — быть рядом с ними. Они должны доверять тебе. Жди сигнала».
Кадзуки прочитал и убрал телефон в карман. Он знал, что должен делать, но каждый раз, когда он думал о том, что предаст Акио, внутри что-то переворачивалось. Акио не был врагом — он был просто человеком, который оказался на его пути. Как и он сам, как и все они. Они не знали, что рядом с ними находится человек, готовый предать, чтобы узнать правду. Они не знали, что их мир скоро снова содрогнётся.
Он допил чай, оставил деньги на столе и вышел. Солнце уже поднялось выше, и город стал оживать — люди спешили по своим делам, машины сигналили, где-то играла музыка. Кадзуки шёл по улицам, наблюдая за этой обычной жизнью, и чувствовал себя чужим в ней. Он не принадлежал этому миру, он был где-то между — между прошлым, которое не мог вернуть, и будущим, которого не знал.
В додзё было тихо. Акио стоял в центре зала, показывая ученикам новый приём — переход из блока в атаку без разрыва дистанции. Рё и Такеши старались, их лица были сосредоточены, но не всё получалось. Кадзуки остановился у входа, наблюдая. Он видел, как Акио поправляет их, терпеливо объясняя каждое движение, как подходит к каждому из них, показывая на себе, как нужно делать.
— Ты слишком напряжён, — сказал Акио, глядя на Рё. — Расслабь плечи. Сила идёт от ног, а не от рук.
— Я пытаюсь, сенсей, — ответил Рё, вытирая пот со лба. Его голос звучал устало, но в нём была решимость. Он хотел стать сильнее, и это было видно.
— Пытайся лучше.
Кадзуки невольно усмехнулся — он помнил, как сам когда-то стоял на месте Рё. Другие наставники, другие залы. Он тоже был таким: полным желания, но неуклюжим, полным надежд, но неопытным. Он тоже хотел доказать, что чего-то стоит.
Он шагнул вперёд, и его шаги привлекли внимание. Акио обернулся.
— Кадзуки? — в его голосе было удивление. — Ты пришёл.
— Я решил, что могу помочь, если нужно, — ответил Кадзуки, стараясь говорить ровно. Он не хотел показывать свои истинные чувства.
Акио смотрел на него несколько секунд, и в его взгляде читалась смесь удивления и настороженности. Он не мог понять, что движет Кадзуки — и это было правильно.
— Хорошо. Рё, Такеши, познакомьтесь — это Кадзуки. Он будет помогать на тренировках.
Рё и Такеши переглянулись, но не стали спорить. Они видели Кадзуки раньше, знали, что он сильный боец. Рё даже улыбнулся — явно обрадованный возможностью поучиться у кого-то ещё.
Кадзуки подошёл к ним, показал несколько приёмов. Он не старался произвести впечатление — он просто делал то, что умел. Рё и Такеши смотрели внимательно, запоминая каждое движение. Такеши записывал в блокнот. Рё пытался повторять, и Кадзуки видел, как он старается.
— Ты слишком сильно давишь на переднюю ногу, — сказал Кадзуки, глядя на Рё. — Если перенесёшь вес назад, у тебя будет больше вариантов для контратаки.
Рё попробовал снова — его стойка стала более устойчивой, и удар получился точнее.
— Так лучше, — кивнул Кадзуки.
После тренировки, когда ученики уже ушли, Акио подошёл к нему. Рё и Такеши уходили, громко обсуждая что-то своё, и их голоса затихали за воротами.
— Спасибо, что пришёл, — сказал Акио. — Я не знал, вернёшься ли.
— Я тоже не знал, — честно ответил Кадзуки.
— Но ты здесь.
— Да. Я здесь.
Они постояли в тишине. Акио смотрел на него, и Кадзуки чувствовал этот взгляд — не осуждающий, не подозрительный, скорее изучающий.
— Ты можешь остаться на обед, если хочешь, — сказал Акио. — Мы собираемся все вместе.
Кадзуки хотел отказаться, но что-то внутри него остановилось.
— Хорошо, — сказал он. — Останусь.
Они сидели на крыльце додзё — Акио, Мия, Ким и Кадзуки. Солнце уже поднялось высоко, воздух стал тёплым. Вода в фонтане журчала, создавая ощущение покоя. Где-то за забором слышались голоса прохожих — обычный день, обычная жизнь.
Ким разливал чай и рассказывал о своей школе. Он говорил о своих учениках, о том, как они прогрессируют, о том, как он гордится ими. Мия слушала, иногда вставляя короткие реплики. Акио сидел рядом с ней, иногда поглядывая на Кадзуки.
— Ты всегда молчишь, — заметил Ким, глядя на него. — Это твоя фишка?
— Просто не люблю болтать, — ответил Кадзуки.
— Это хорошо, — Ким усмехнулся. — Меньше болтаешь — меньше шансов сказать глупость.
— А ты, значит, любишь рисковать? — спросил Кадзуки, чуть приподняв бровь.
Ким ухмыльнулся:
— Это моя работа.
Мия расслабилась и тихо рассмеялась — легко, без напряжения. Кадзуки заметил, как уголки губ Акио дрогнули в улыбке. Впервые за долгое время он почувствовал что-то похожее на тепло. Оно было чужим, почти забытым, но оно было.
Они сидели так, пили чай, разговаривали о простых вещах — о погоде, о тренировках, о том, что делали на прошлой неделе. Кадзуки почти забыл, как это — быть частью чего-то обычного.
Когда он уходил, Акио стоял у ворот. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога.
— Ты знаешь, что Кадзуки что-то скрывает, — сказал он Мие, когда они остались одни.
— Знаю, — ответила она. — Но мы не можем заставить его говорить. Только время.
— Я не хочу его заставлять. Я хочу, чтобы он сам решил рассказать.
— Может быть, он пока не готов.
Акио посмотрел на ворота, за которыми скрылся Кадзуки.
— Я надеюсь, что он будет готов, когда придёт время.
Он не знал, что это время наступит скорее, чем он думает.